Алиса Крик | Простые истины

– Тася, а второй кастрюли салата нет? Гости же. Аза Марковна сказала это, уже сидя во главе стола, хотя стол был мой, дача моя, и салат в первой кастрюле она ела последние двадцать минут. Гости – это её сын Аркадий с женой, двое их взрослых детей и ещё какие-то приятели Аркадия, которых я видела второй раз в жизни. Двенадцать человек на моих шести сотках, в субботу, без единого звонка накануне. Я вытерла руки о фартук и пошла резать второй салат. Дачу мы с Геной купили в две тысячи тринадцатом. Копили четыре года, влезли в небольшой кредит, я брала лишние смены, чтобы закрыть его быстрее. Свекровь тогда сказала, что дача за городом – блажь, что лучше бы деньги в семью. А через три года, когда участок зарос яблонями и я развела клумбы, «блажь» вдруг стала родовым гнездом, куда съезжается вся родня. И вот десятое лето подряд я стою у плиты в собственном дачном домике и готовлю на людей, половину которых не знаю по имени. Я работаю мастером маникюра. Руки – мой инструмент, я берегу их, кр

– Этот мёд на продажу пойдёт от меня. А тебе вон, подтёки соберёшь, снохе сойдёт. Лука Фомич переставил на прилавке три лучшие банки к себе, тёмные, гречишные, с той рамки, что я снимала в июле сама. Я стояла с тряпкой в руке и молчала. Девять лет молчу на этом дворе, привыкла. Двор не мой. Дом не мой. Земля под ногами – свёкрова, записана на Луку Фомича ещё когда Гордей под стол ходил. А вот ульи мои. Восемнадцать штук, я их ставила по одному, с первого лета, как вошла в этот дом. И сыроварня в старой летней кухне – мой котёл, моя закваска, мои руки в мозолях от форм. Пахло воском и раздавленной травой. Егорша, работник, крутился рядом с тачкой, делал вид, что не слышит, а сам слышал каждое слово. При нём свёкр меня и обкладывал – при чужом человеке неловко огрызаться, вот он и выбирал такие минуты. – Лука Фомич, – сказала я. – Это моя рамка. И банки мои. – Твои, – он усмехнулся в бороду, заложил большие пальцы за пояс. – В семье, Прасковья, ничьего нет. Всё общее. А общим кто распоря

– В субботу никуда не собирайся. Приедет Родион, будешь на подхвате. Захар сказал это, не отрываясь от телефона, будто зачитывал прогноз погоды. Я стояла с недоглаженной наволочкой в руках. Суббота была единственным моим выходным за две недели: в типографии сдавали большой тираж, и я отпросилась заранее, чтобы съездить к матери в Клин. Даже билет на электричку присмотрела. – Я к маме хотела, – всё же сказала я. – Договаривались же. – Мать подождёт. Тут дело. – Он поднял глаза. – Родион полку в кладовке перевесит, у меня руки не доходят. А ты покормишь и приберёшь. Что непонятного? Непонятного не было ничего. За шесть лет я знала этот дом наизусть, как знают дорогу на завод: без карты, ногами. Мои планы тут всегда стояли последними в очереди. Сначала – что нужно Захару. Потом – его матери, брату, гаражу. Я шла где-то в самом конце, между «купить фильтр для воды» и «не забыть счётчики». Я разгладила наволочку ладонью, хотя гладить там было нечего. Привычка с работы: ровняю всё плоское, л

– Готовить на всю нашу свадьбу будет прислуга, то есть ты, – фыркнула Ядвига и оглядела стол, довольная собой. За столом засмеялись. Кто-то из дальней родни хлопнул в ладоши, будто она удачно пошутила. А я стояла с половником над кастрюлей и чувствовала, как по спине течёт капля пота – не от жара плиты, от этого смеха. – Ну а что такого, – продолжила золовка, крутя на пальце связку ключей от дома. – Октя у нас на кухне царица. Вот пусть и царит. Кто ещё сорок человек накормит, не Милана же с маникюром. Милана, невеста, виновато глянула на меня и уткнулась в телефон. Три года. Ровно столько, как Ядвига развелась, вернулась в родительский дом, где мы с Гаврилой жили с его матерью, и стала тут всем распоряжаться. До этого я готовила на праздники сама, по своей охоте – мне это в радость, я повар, у меня руки просят теста. Но раньше говорили «спасибо, Октябрина, золотые руки». А теперь просто ставят передо мной список и уходят. Я работаю поваром в пансионате. Знаю цену своему труду до копей

Зарядное я забыла на подоконнике в прихожей. Поняла уже в маршрутке, на полпути к сортировочному. Полезла в сумку – а карман пустой. Там всегда лежал этот чёрный проводок с потёртой изолентой на сгибе. Без него рабочий терминал к утру сядет, а ночная выемка без заряженного аппарата – это выговор. Пришлось выходить на следующей и идти обратно пешком, злясь на себя и на десять сэкономленных минут, которые теперь превратились в сорок потерянных. Я открыла дверь своим ключом, тихо, чтобы не будить Родиона. И услышала голос Германа из кухни. Так по работе не разговаривают. Это был тот самый низкий, тёплый тон, каким он когда-то, давным-давно, говорил со мной, – с ленивой улыбкой, которую слышно даже через стену. – Ну всё, всё, спи уже. Я тоже. Да куда я денусь. Я замерла в коридоре. В кухне синело – свет от экрана, не от лампы. Муж сидел вполоборота, в ухе белела капля наушника, а перед ним, на экране телефона, светилось женское лицо. Молодое. Оно что-то сказало, и Герман засмеялся – тихо,

– Ты бы Марке хоть на форму доложила, а то стыдно перед тренером. Ревекка сказала это не мне, а куда-то поверх моей головы, будто в комнате был кто-то поглавнее. Я как раз выкладывала пирожки на блюдо – с пылу, с работы принесла, целый пакет. Свекровь оглядела их так, словно я принесла не гостинец, а счёт. Четвёртый год я тянула кружки её внучатого племянника. Марке двенадцать, ходит на робототехнику, на английский и в бассейн – три квитанции, каждый месяц ложатся ко мне на телефон, как по расписанию. Началось всё с одного раза: «Марфа, выручи, у Гелены туго». Выручила. А потом «туго» стало у Гелены навсегда, а «выручи» превратилось в «ты же платишь». – Так я в том месяце сдавала на купальник, – сказала я тихо. – Две тысячи двести. – Купальник – это купальник, а форма – это форма, – отрезала свекровь. Она подошла к комоду, где у нас лежал семейный конверт, приподняла его, будто взвешивая, и положила обратно. – Премию-то тебе на той неделе дали. Вот и клади сюда, чего ей по карманам гул

– Галь, ты цоколь на днях освободи. Я туда товар завожу, кондиционеры со склада перевезу. Осип сказал это, не отрываясь от телефона, гоняя пальцем какие-то цифры. Так у нас в доме объявляют не просьбу, а уже принятое решение. Я как раз домётывала подол на камзоле для премьеры, наживку держала в зубах и потому ответила не сразу. – Осип, там мастерская. У меня заказ для театра, сдавать через две недели. – Ну так и шей. Кто мешает. – Он наконец глянул на меня поверх экрана. – Я в дальний угол составлю, к стене. Тебе и место останется. Аренда чужого склада мне в сорок тысяч выходит, а тут своё под боком стоит. Своё. Цоколь под домом его матери я снимаю девять лет. Взяла ещё до нашего с Осипом брака, когда была ему никто, чужая баба с района, и Домна тогда честно сдала мне помещение по договору, за деньги, как всякому арендатору. Я платила исправно все девять лет. А теперь, выходит, это «своё». Я вынула нитку изо рта. – Это не склад. Это рабочее место. Там раскройный стол, три машины, манек

Карандаш сломался ровно на слове «июль». Я подписывала месяц на квитанции, как делала это уже пятый год, и грифель треснул под нажимом – так, что я сама удивилась, откуда во мне столько силы в пальцах. Квитанция легла в жестяную коробку из-под печенья, к остальным. Пятьдесят девять таких бумажек. Я их не считала специально. Они просто копились, месяц за месяцем, пока в этом доме все были уверены, что копится совсем другое. – Феврония Павловна, вы бы коробку свою куда подальше убрали, – сказал Родион из-за моей спины. – А то гости придут, а у нас на серванте макулатура. Он стоял в дверях кухни с телефоном в руке, в домашних тапках, которые я же ему и покупала. Тридцать четыре года, зять, муж моей Элины, отец моего Тимоши. И хозяин, как он сам считал, всего, что стоит в этих стенах. – Это не макулатура, – ответила я. – Это платёжки. – Ну вот я и говорю. Кому они нужны, эти бумажки. Всё же в приложении есть. Я промолчала. В приложении было. Только приложение это стояло в моём телефоне, и

– Лето проведёшь на нашем огороде, какое ещё море тебе? – хохотнул Севастьян и обвёл рукой застолье, будто приглашал всех посмеяться вместе с ним. И все посмеялись. Тимофей с соседнего участка крякнул в кулак, тётки заулыбались, свекровь Глафира Ниловна одобрительно покивала. А я так и осталась стоять с блюдом окрошки в руках, и по запотевшему боку миски текла холодная капля мне на запястье. Четыре года. Четыре лета подряд – не море, а грядки. Каждую субботу на карачках вдоль клубники, каждое воскресенье с ведром вдоль огурцов. Спина к августу переставала разгибаться, а руки покрывались таким загаром, что выше локтя оставалась белая полоса – как перчатки наоборот. Дачный загар вместо морского. Мы всё собирались съездить хоть на неделю, но каждый раз Севастьян отмахивался: осенью, осенью, сейчас самая пора. И вот этой весной я решила иначе. Со своей цветочной точки на рынке я откладывала с каждого проданного букета, с каждой свадебной корзины, копейка к копейке. И к маю у меня лежали дв

– Агафья, ты кастрюлю-то убери с плиты, тут теперь я обед готовить буду. Мешаешься. Радик стоял в дверях кухни, широкий, как шкаф, и говорил так, будто это его дом, а я тут на птичьих правах. За семь лет я привыкла к этому тону. Но убрать свою же кастрюлю с плиты в доме, где я варила по два раза на дню все эти годы, – это было что-то новое. Я сняла кастрюлю. Молча. Поставила на край стола, вытерла руки о передник. В кармане передника, как всегда, лежал портновский метр на кнопке. Жёсткий, в потёртом корпусе. Я не расстаюсь с ним ни на работе, ни дома. Я взялась за неё пальцами, сама не заметив. Так мне спокойнее. – Вот и умница, – Радик прошёл к плите, заглянул в чужие кастрюли, поморщился. – Чего наварила-то? Опять постное. Мы люди простые, но не голодранцы. Голодранцы. Он любил эти словечки. Приживалка, побирушка, голь перекатная. Всё это про меня, невестку старшего брата, которая пришла в семью, по его выражению, «без кола без двора». И ведь правда – без кола. Своей квартиры у меня