Алиса Крик | Простые истины

– Алевтина Юрьевна, ваш отчёт по логистике готов? Семён Михайлович даже не поднял голову. Сидел в своём кресле, перебирал какие-то бумаги и задал вопрос потолку. Или стене. Но точно не ей. – Отправила вчера вечером, – сказала я. – На вашу почту и в общую папку. – Угу. Четыре года я слышала это «угу». Четыре года работала в отделе аналитики компании «СтройЛогистик» – дистрибуция строительных материалов, шестнадцать филиалов по стране, оборот под четыреста миллионов в год. И четыре года мои отчёты уходили наверх с фамилией Семёна Михайловича на титульном листе. Я пришла в компанию в двадцатом году. Он – в двадцать втором. Меня взяли как аналитика-экономиста. Его назначили начальником отдела, перевели из отдела продаж. До этого он торговал, руководил менеджерами, мотивировал, хлопал по плечу. Аналитика – это было не его. Но должность начальника – его. А должность аналитика – моя. Почему терпела? Потому что ипотека – сорок две тысячи в месяц. Потому что Кирилл на первом курсе, платное отде

– Это кто у нас? – Роза Григорьевна сняла очки и положила их на стол. Цепочка качнулась. – Новенькая? Я стояла в дверях учительской с папкой документов. Двадцать три пары глаз повернулись ко мне. Планёрка первого сентября, восемь утра. – Яна Сергеевна, – сказала я. – Русский язык и литература. Завуч посмотрела поверх моей головы, будто за спиной стоял кто-то важнее. – Понабирали с улицы, – сказала она. Не мне. Никому конкретно. Просто в воздух. Но услышали все. Я переехала в этот город три месяца назад. Сняла квартиру на окраине, однушку за шестнадцать тысяч. Магистратура, красный диплом, ни одного знакомого в радиусе четырёхсот километров. В школу номер четырнадцать меня взяли, потому что больше некому было идти. Две учительницы русского ушли в декрет одновременно, а Светлана Игоревна – родственница мужа Розы Григорьевны – одна не справлялась. Об этом мне потом рассказала секретарь Нина. В первый день я ещё ничего не знала. – Класс восемь «Г», – Роза Григорьевна протянула мне листок.

– Опять стены захламила. Руслан стоял в дверном проёме спальни, скрестив руки на груди. Холст – тот самый, с рыжими крышами и дождём – прислонённый к стене у окна. Краска ещё не просохла. Жанна молча встала с кровати. Три часа ночи она закончила эту работу. Четыре – легла. Сейчас половина восьмого, и от Руслана пахнет кофе и раздражением. – Я тебе русским языком говорю: убери. Она убрала. Завернула холст в старую простыню, вынесла на балкон. Потом – на работу. Потом – после работы заехала к Клавдии и оставила холст в мастерской, между стеллажом с керамикой и старым шкафом. Восемь лет так. Не с начала брака – нет. Первые двенадцать лет Руслан просто не замечал. Жанна рисовала мало, урывками, на кухне по выходным, пока он смотрел футбол. Акварель, открытки, мелочи. Он проходил мимо мольберта и не видел его. Как не видел швабру или утюг – предмет быта, функция неясна, не мешает – ладно. А потом Жанна купила масляные краски. И первый большой холст. Семьдесят на пятьдесят. Поставила в спаль

– Ваши методики устарели, – сказала женщина в сером костюме и постучала ручкой по столу. – Мы работаем по новым стандартам. Я посмотрела на неё. Яна Викторовна, новый директор, сидела в кресле Павла Андреевича, который проработал в этой школе тридцать один год. Его проводили в июне, а в сентябре пришла она – с лакированными ногтями, на каблуках, с папкой «Дорожная карта развития». Ей было сорок один. Мне – сорок девять. За моей спиной – двадцать пять лет в этой школе. За её спиной – подруга в городском управлении образования. Педсовет длился уже полтора часа. Яна Викторовна перечисляла «точки роста» и «зоны неэффективности». Когда дошла до моей фамилии, голос стал громче. – Вера Николаевна, ваши показатели ЕГЭ по русскому – ниже среднегородских на два балла. Я хотела ответить. Открыла рот – и не успела. – Стимулирующие выплаты будут перераспределены, – она уже смотрела в свою папку. – Критерии утверждены. Ваша надбавка уменьшается на сорок процентов. Сорок процентов. Я тут же прикинула

Бензопила взвыла в субботу в семь утра. Я стояла у кухонного окна с кружкой в руке и не сразу поняла, что это за звук. А потом увидела Геннадия. Он шёл через участок в рабочих штанах, перепачканных машинным маслом, и тащил за собой оранжевую «Штиль». Прямо к яблоням. Я поставила кружку на подоконник. Вышла на крыльцо. – Гена, ты что делаешь? Он обернулся. Вытер лоб тыльной стороной ладони. – Порядок навожу, Маргарита Павловна. Тень от них на получастка. Ни грядки нормальной, ни площадки. Старьё. Старьё. Три яблони – антоновка, белый налив и штрифель. Антон сажал их, когда Наташке было три года. Мы тогда ещё жили вместе, и он привёз саженцы из питомника под Тулой, на заднем сиденье «четвёрки», обмотанные мокрой тряпкой. Двадцать лет назад. Мы с Антоном развелись, когда дочери исполнилось девятнадцать. Тихо, без скандала. Он уехал в Калугу, женился второй раз. Звонил на Наташкин день рождения, иногда переводил ей деньги на карту. А яблони остались. Каждую осень я собирала антоновку вёдра

– Вам сюда нельзя. Я даже не сразу поняла, что это мне. Стояла у стойки рецепции, сжимала в руке карту нового абонемента и смотрела, как девушка-администратор что-то набирает в компьютере. А голос шёл откуда-то сбоку – громкий, уверенный, привыкший, что его слушают. – Эй, я серьёзно. Таким жирным тут бесполезно заниматься. В зале пахло резиной и чужим потом. Из динамиков над головой долбил бас – тяжёлый, навязчивый, от него гудело в висках. Я обернулась. Парень лет тридцати в обтягивающей чёрной футболке стоял у тренажёра, скрестив руки. Широкие плечи, белозубая улыбка. На бейдже – «Кирилл, персональный тренер». Рядом с ним три девушки в коротких топах. Они смотрели на меня и прятали смех за ладонями. А я стояла в широкой серой футболке, которую купила специально – чтобы ничего не облегало. В старых кроссовках мужа. С мокрыми от пота ладонями, хотя ещё даже не начала заниматься. – Только тренажёры портить, – добавил Кирилл и повернулся к своим клиенткам. Те засмеялись. Негромко, но я у

– Зачем ты приехала? – Валерия стояла на крыльце нотариальной конторы и курила. – Тебе тут ничего не положено. Ты же знаешь. Я знала. Двадцать лет подряд она мне это повторяла. С тех самых пор, как мне исполнилось четырнадцать. «Ты приёмная, скажи спасибо, что кормили». Одна и та же фраза – на каждый праздник, на каждый мой приезд, при каждом удобном случае. Я не стала отвечать. Просто прошла мимо неё к двери. – Нотариус вызвал обеих, – сказала я, не оборачиваясь. – Значит, обеим и быть. Валерия бросила сигарету и затушила каблуком. Я услышала, как она пошла за мной. Тяжёлые шаги, стук каблуков по кафелю. Она всегда ходила так, будто ей принадлежало всё вокруг. Мы сели в коридоре – на разных концах скамейки. Между нами было полтора метра, но на самом деле – целая жизнь. Я работаю кадастровым инженером в Калуге. Свой кабинет, свои клиенты, ипотека закрыта три года назад. Муж Тимур, дочка Полина – девять лет. Нормальная жизнь. Я выстроила её сама, с нуля, без единого рубля из родительско

– Сто тридцать пять тысяч, – Кирилл положил лист на стол и откинулся в кресле. – С первого мая. Новые условия. Я посмотрела на цифру. Потом на него. Потом снова на цифру. Сорок пять тысяч я платила три года. Ни разу не задержала. Ни на день. Семён Ильич, прежний владелец, каждый декабрь заходил ко мне в студию, садился на табуретку у окна и говорил: «Стелла, ты мой лучший арендатор. Тихая, аккуратная, и у тебя тут красками пахнет, как в музее». Он знал всех на этаже по имени. Десять кабинетов – и десять рукопожатий каждое утро. А потом Семён Ильич заболел. Здание продал. И пришёл Кирилл. – Это же втрое, – сказала я. – У меня студия живописи, не банк. Он даже не поднял глаза. – Рынок, – сказал он. – Локация хорошая, метро рядом. Я за это здание кредит взял, между прочим. Серьёзный кредит. Мне тут благотворительность разводить некогда. Мне было что ответить. Триста сорок тысяч из своих денег я вложила в ремонт этого помещения. Стены выравнивала, свет ставила, вытяжку для растворителей за

– Пустой, – сказала Маргарита Павловна и захлопнула дверцу холодильника. Не «здравствуй». Не «как дела». Даже не «где внучка». Первое, что она делала, переступив порог, – шла на кухню и открывала холодильник. Каждую субботу. Шесть лет подряд. Я стояла у плиты и мешала соус для пасты. В квартире пахло чесноком и базиликом. За стеной Василиса смотрела мультик, и оттуда доносился тонкий голос какой-то принцессы. – У нормальных жён он полный, – добавила свекровь и повесила куртку на крючок в прихожей. Триста суббот. Я не преувеличиваю. Шесть лет по пятьдесят две недели. Триста двенадцать визитов, если точно. И каждый раз – одно и то же. Открыть. Заглянуть. Покачать головой. Цокнуть языком. Сказать про «нормальных жён». Я работаю логистом. Выхожу из дома в семь, возвращаюсь в семь. Сто тридцать тысяч в месяц. Сорок пять из них уходит на ипотеку за эту самую квартиру, где Маргарита Павловна каждую субботу инспектирует мой холодильник. Ещё восемь – коммуналка. Четыре – детский сад Василисы. П

– Римма Павловна, добрый день. Вас беспокоят из банка. Нужно уточнить по вашему счёту. Я стояла на складе, между двумя поддонами с крупой. В левой руке – накладная, в правой – телефон. Рабочий день подходил к концу, грузчики уже складывали тележки. – Слушаю, – сказала я и зажала трубку плечом, чтобы освободить руку для ручки. – Вы оформляли доверенность на распоряжение вашим накопительным счётом? На имя Трофимова Вадима Сергеевича? Я замерла. Накладная выскользнула и спланировала на бетонный пол. – Какую доверенность? – Генеральную. На право совершения операций по вашему счёту. Поступил запрос на перевод. Сумма – семьсот тысяч рублей. Семьсот тысяч. Все мои накопления до копейки. Я откладывала их четыре года подряд – по пятнадцать, иногда по двадцать тысяч с зарплаты кладовщицы на продуктовой базе. Зарплата – сорок восемь тысяч на руки, из них тридцать уходило на жизнь: коммуналка, еда, проезд. Остаток – на отдельный счёт. Каждый месяц. Без пропусков. Четыре года я не покупала себе ни