Елена Круг | Истории и рассказы

- Мама, он его просто за шкирку вышвырнул на лестницу, понимаешь?! - голос Полины сорвался на какой-то хрип, и Марина инстинктивно отодвинула телефон от уха. - Папа орал так, что соседи вышли. Сказал, что я ему больше не дочь. И что ни копейки на мой институт больше не даст. Марина стояла в тамбуре пригородного поезда "Ласточка", крепко вцепившись свободной рукой в металлический поручень. Она возвращалась из Гатчины, куда ездила проведать свою приболевшую тетку, и планировала спокойно добраться до дома на Петроградке. Никаких предчувствий, никакой тревоги. Ровно до этого момента. - Полина, дыши ровно, - Марина заставила себя говорить максимально спокойно, хотя пальцы на пластиковом чехле телефона предательски задрожали. - Какой папа? Он же должен был быть в командировке до четверга. - Он приехал без звонка! - дочь снова сорвалась на рыдания, шумно втягивая воздух. - А у меня как раз Денис был. Мы просто сидели на кухне, Денис только из ванной вышел, руки мыл... И тут ключ в замке повор

- Семь тысяч рублей. На каждого. Он просит суд установить твердую сумму алиментов, потому что официально теперь безработный. Марина швырнула на кухонный стол распечатку судебного иска. Листок скользнул по гладкой поверхности и уперся в сахарницу. - Денис принес справку, что живет на пособие, - она усмехнулась, но лицо оставалось напряженным, как маска. - Человек, который в прошлом месяце закрыл ипотеку за новую квартиру в центре. Я взяла документ. Буквы прыгали перед глазами. В иске черным по белому значилось, что мой бывший зять, бывший руководитель направления в крупной IT-компании, требует снизить алименты на двух родных сыновей до прожиточного минимума. В соседней комнате шумели дети. Старший собирал конструктор, а младший возил машинку по полу. Обычный вечер в съемной двушке, куда Марина переехала полгода назад. - Он словно другой человек, Ксюша, - Марина отвернулась к окну. - Я иногда думаю, что его реально подменили. Или приворожили. Эта его Инна… Я не верю во всю эту чушь, но к

– Мам, а она кислая! Звонкий голос ребенка раздавался со стороны моей дачи. Я бросила сумку с продуктами на ступени веранды и бегом пустилась на участок. На грядке с элитной сортовой клубникой «Азия» топтались соседские Даня и Соня, в грязных кроссовках прямо по моему новенькому черному агроволокну. Пятнадцать тысяч рублей ушло этой весной только на рассаду из питомника и специальную доставку. Плюс мешки с торфом, плюс установка капельного полива. Я возилась с этими кустами с марта, накрывала пленкой от утренних заморозков, берегла каждый цветонос. – Вы что тут делаете? – Я шагнула к ним. Дети даже не вздрогнули. Семилетняя Соня, вытирая перемазанный клубникой рот тыльной стороной ладони, потянулась за следующей ягодой. Крупной, глянцевой, идеальной формы, которую я приметила еще в прошлые выходные и специально оставила дозревать на солнце. – Ой, Нин, ну что ты ругаешься с порога! Оксана вынырнула из-за угла своей облезлой бытовки. Соседка. Тридцать пять лет, вечная небрежная гулька н

Но я уверена что этого точно не произойдет. Родня крутит пальцем у виска и кричит, что я из-за гордости оставила ребенка в нищете. Но у меня в рабочем сейфе лежит официальный, заверенный нотариусом отказ от его алиментов. Я с силой дернула молнию на спортивной сумке. Замок жалобно хрустнул, но всё-же закрылся. Тёма сидел рядом на пуфике в коридоре, прижимая к груди синего плюшевого слона. Мальчишка молчал, только испуганно хлопал ресницами. А за стеной, в комнате мужа, монотонно бубнил стрим. Там шло очередное виртуальное сражение. Семь лет брака. И последние три года Денис жил там, по ту сторону экрана монитора. Четыре часа каждый вечер – минимум. Плюс выходные напролет. Я могла ходить перед ним в белье, могла ронять кастрюли, могла рыдать в голос – он просто делал звук в наушниках громче. Я забросила тяжелую сумку на плечо, взяла сына за руку и толкнула дверь в спальню. – Мы уходим, Денис, – сказала я. Он даже не обернулся. Только отмахнулся левой рукой, не отрывая правую от мышки. –

Судья из Сербии коротко махнул рукой в центр ринга. Марсель, мой трехлетний кобель вельш-корги кардигана, лениво махнул своим тяжелым лисьим хвостом. Лучший представитель породы. Очередная чемпионская розетка в копилку питомника. Я вытерла влажную от напряжения ладонь о джинсы и перехватила поводок. Десять лет. Ровно столько прошло с того дня, как я впервые взяла на руки этого маленького, смешного щенка с огромными ушами. А потом были выставки, бессонные ночи, генетические тесты, тяжелые роды. Из забитой разведенки я выросла во владелицу элитного питомника. *** Мы вышли за ограждение. Вокруг ринга толпились зрители, участники складывали железные клетки. Воздух в павильоне внезапно стал тяжелым, душным, будто вытяжки разом перестали работать. – Красавец какой, – донеслось сбоку. – А сколько щенки от такого стоят? – От ста пятидесяти тысяч, – ответил кто-то из моих коллег-заводчиков. – У Лены очередь на пометы на год вперед расписана. Марсель тяжело дышал, вывалив язык. Я потянулась к с

Бабушка сказала это спокойно. Почти ласково. Как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Я стоял в прихожей их квартиры. За спиной – дверь, впереди – бабушка с листком бумаги в руке. Дед сидел в кресле у телевизора и молчал. Телевизор был выключен. – Какие деньги? – спросил я. – За коммунальные платежи. Мы платили девять лет. Посчитай сам. И она протянула мне листок. Я взял его машинально, ещё не понимая. Там были столбики: 2017, 2018, 2019... до 2026-го. Напротив каждого года – сумма. Внизу, подчёркнутое двумя чертами: 134 000 рублей. Я поднял глаза. Бабушка смотрела на меня ровно. Дед смотрел в стену. – Это шутка? – спросил я. – Какая шутка, Лёша. Квартира твоя, значит и коммуналка твоя. Мы платили, пока ты не мог. Теперь можешь – верни. Я простоял ещё секунд десять. Потом аккуратно положил листок на полку для ключей – рядом с вазочкой, которую помнил с детства – и вышел. *** Квартиру мне купили, когда я учился в восьмом классе. Мама тогда разводилась с отцом. Было громко, б

– Мам, ну ты же понимаешь, там серьезные люди из аппарата будут. Ты туда не впишешься. Я стояла в коридоре с телефоном у виска, и за стеной работала стиральная машина – я загрузила туда рубашки Олега перед утренней сменой. В пять утра, потому что в шесть мне на завод, а в обед – мыть полы в заводоуправлении, а в субботу – фасовка в супермаркете с восьми до восьми. – Вик, я бы тихо посидела. В уголке. Просто посмотреть на тебя в платье. – Мам, не надо. Серьёзно. Фотки скину. Она и правда скинула. Через три дня – скинула. Одиннадцать фотографий. На девяти – гости, ресторан, цветы. На двух – Вика в белом. Красивая. Чужая. Я увеличила одну фотографию и долго рассматривала её лицо. Сорок гостей на этих снимках. И ни одного места для матери, которая за всё платила. Последние девять лет я работала на трёх работах одновременно. Инженер на заводе – основная ставка. Уборщица там же, в заводоуправлении – подработка после смены. А третья – фасовщица в супермаркете по выходным – с восьми утра до во

– Марин, ну куда ты его тащишь? – Зинаида Павловна стояла в дверях коттеджа, скрестив руки. – Тут люди живут, а не конура. Арчи прижался к моей ноге. Шестьдесят килограммов чёрного меха, белое пятно на груди, огромные карие глаза. Он смотрел на свекровь и тихо поскуливал. Я жила с Арчибальдом шесть лет. Подобрала его щенком на обочине, когда шла с занятий. Мне было двадцать. Он лежал в картонной коробке возле остановки, мокрый, с запавшими боками. Я взяла его на руки, а он уткнулся носом мне в шею и затих. В ветклинике сказали – ньюфаундленд, скорее всего чистокровный. Кто-то выбросил породистого щенка. Я оформила чип, сделала все прививки, купила медальон с моим номером. Повесила на ошейник. Родители поворчали пару дней, а потом папа стал выгуливать Арчи по утрам. Мама варила ему кашу с мясом. А через год я познакомилась с Михаилом. Высокий, широкоплечий, с привычкой тереть переносицу, когда нервничает. Через полгода сыграли свадьбу. Михаил сразу предложил жить в коттедже с его мамой.