Расшифровано

Стенограмма начинается с формальности, от которой становится не по себе, если знать финал этой истории. Попов: Вы адмирал Колчак? Колчак: Да, я адмирал Колчак. Председатель комиссии тут же предупредил арестованного, что тот вправе вообще не отвечать на вопросы. Колчак этим правом почти не пользовался и говорил подробно, спокойно, иногда с неожиданной откровенностью. На дворе был январь 1920 года, Иркутск. Бывшему Верховному правителю России оставалось жить меньше трёх недель. Стенограмму этих допросов позже издали отдельной книгой. По ней и сегодня можно почти дословно восстановить, что говорил адмирал и о чём его спрашивали. Колчак отступал на восток в поезде под флагами союзников и формально находился под охраной чехословаков. 15 января 1920 года в Иркутске они передали его местной власти, эсеро-меньшевистскому Политическому центру. Адмирала отвезли в губернскую тюрьму. Вместе с ним добровольно пошла под арест Анна Тимирёва, женщина, которую он любил последние годы. Через несколько д

В субботу 26 апреля 1986 года академик Валерий Легасов с утра приехал в своё министерство на партийно-хозяйственный актив. С трибуны, как обычно, долго выступал министр среднего машиностроения Ефим Славский. Министр хвалил атомную энергетику и собственное ведомство. Посреди доклада он вскользь упомянул ночное происшествие на Украине и, по воспоминаниям Легасова, бросил: «Ну там мы, как обычно, справимся». Легасову тогда было 49 лет, и он был первым заместителем директора Курчатовского института. Сам он честно говорил, что по образованию химик, а не реакторщик. В полдень, в перерыве, Легасову сообщили, что он включён в правительственную комиссию и к четырём часам должен быть во Внуково. Он улетел прямо в том лучшем костюме, в котором пришёл на собрание, потому что масштаба беды тогда не понимал почти никто. Позже он признавался, что к тому дню уже накопил в себе около 180 рентген на разных прежних авариях. Опыт у него был, но даже он поверил первым успокаивающим докладам. Вечером, за не

Утром 19 декабря 1916 года по старому стилю петроградские полицейские вытащили из проруби на Малой Невке замёрзшее тело. Опознали его быстро, потому что эту бороду знала вся столица. Григорий Распутин пропал за два дня до этого, в ночь на 17 декабря, или на 30 декабря по новому календарю. Вскрытие поручили профессору Дмитрию Косоротову, и в его заключении есть фраза, которая плохо вяжется с самой знаменитой легендой той ночи. По переводу, который приводят историки, она звучит так: «исследование не обнаруживает никаких следов яда». А ведь почти сто лет мы слышали, что старец съел пирожные с цианистым калием и остался на ногах. Почти всё, что мы знаем о той ночи, пришло от самих заговорщиков. Депутат Владимир Пуришкевич выпустил свой дневник вскоре после революции, а князь Феликс Юсупов в конце 1920-х издал в эмиграции воспоминания, которые и сделали историю знаменитой. В заговоре, помимо них, участвовали великий князь Дмитрий Павлович, военный врач Станислав Лазоверт и поручик Сухотин.

В 7:40 утра мне в колено ткнулась мокрая морда. В зубах у Норы была шлейка. Жёсткая белая рукоятка, потёртая до серого там, где её тысячи раз сжимала чужая ладонь. Кожаные ремни. На груди светоотражающая полоса. — Нора, фу. Положи. Никуда мы не идём. Она не положила. Села у моих ног, подняла на меня глаза с белёсыми ресницами и стала ждать. Лабрадор, палевая, десять лет. Хвост медленно стучал по батарее: тук. Тук. Тук. Из маминой комнаты громко, на тридцать четвёртой громкости, бубнил телевизор. — Маринка! — крикнула мама поверх телевизора. — Опять эта твоя со своей упряжью? Убери её с глаз моих! «С глаз» мама говорила часто. Хотя глазами уже почти не видела. Тридцать два года она водила трамвай. Семнадцатый маршрут, от депо до вокзала. До сих пор, когда за окном проходит трамвай, она по звуку говорит, где он тормозит и зачем. «Это Сенная. Это стрелку переводят. А это дурак какой-то на рельсы вылез». Нору нам привезли в начале октября. Волонтёрка, девочка лет двадцати с кольцом в брови

Ранним утром 17 апреля 1794 года над Варшавой ударили колокола. Шла Страстная неделя, это был Великий четверг, и многие русские солдаты гарнизона ещё спали или стояли на службе. Колокольный звон оказался сигналом к восстанию. Горожане и польские части разом напали на русские квартиры, разбросанные по всему городу. Одним из вожаков толпы стал варшавский сапожник Ян Килинский, которого поляки до сих пор чтут как народного героя. Из примерно восьми тысяч солдат гарнизона, по разным оценкам, погибли от двух до четырёх тысяч, ещё сотни попали в плен. Командующий генерал Игельстром потерял управление войсками и с трудом вырвался из города. В России эти дни назвали Варшавской заутреней. Через несколько дней похожая история повторилась в Вильно, где восставшие захватили в плен почти весь русский гарнизон. А через полгода к польской столице подошёл человек, которому предстояло за всё это рассчитаться. Чтобы понять ярость 1794 года, придётся вернуться на пару десятилетий назад. Речь Посполитая с

Осенью 14 года, вскоре после смерти Августа, в паннонских лагерях взбунтовались три легиона. Зачинщиком стал рядовой Перценний, в прошлом театральный клакер, который умел заводить толпу. Тацит пересказывает его речь почти дословно. Жизнь и тело солдата, кричал Перценний, оценены «десятью ассами в день», и на эти деньги ещё нужно покупать одежду, оружие, палатки и откупаться от жестокости центурионов. Эта жалоба рассказывает о римской армии больше, чем любые парадные барельефы. Давайте посмотрим, сколько на самом деле получал легионер и куда уходили его деньги. Десять ассов в день складываются в 225 денариев за год. Именно столько платили рядовому со времён Цезаря, который удвоил прежнее жалованье, и при Августе эта ставка не менялась. Чтобы понять масштаб, нужна точка отсчёта. В один денарий входило четыре сестерция или шестнадцать ассов, а сам он был полновесной серебряной монетой. Выходит, что поденщик, которому повезло найти работу на весь год, мог заработать даже больше легионера.

В мадридском музее Прадо висит огромное полотно Хусепе де Риберы 1636 года. На нём две женщины в доспехах бьются на мечах, а вокруг толпятся зрители. Старые каталоги музея рассказывают, что это поединок 1552 года в Неаполе. Две знатные неаполитанки, Изабелла де Карацци и Диамбра де Петинелла, якобы дрались за любовь красавца по имени Фабио де Дзересола. Сам музей относится к этой истории осторожно, потому что ни одного зрителя на картине не удаётся уверенно опознать. Но легенда прожила почти сто лет, прежде чем попасть на холст, и это многое говорит об эпохе. Мы привыкли представлять средневековую даму хрупкой красавицей у окна башни. Письма, счета и судебные книги рисуют совсем другого человека. Около 1448 года англичанка Маргарет Пастон написала мужу в Лондон письмо, которое историки цитируют до сих пор. Речь в нём шла вовсе не о нарядах. Она просила прислать арбалеты, вороты для их натяжения и болты, потому что соседи-недоброжелатели угрожали поместью. Муж годами вёл тяжбы в столице

В ночь на 3 мая 1945 года к крошечной деревне Хинтершелленберг на границе Лихтенштейна вышла колонна вооружённых людей. Первые переговоры об их судьбе прошли в местном трактире «Цум Лёвен», который стоит там до сих пор. Среди пришедших было 462 мужчины, 30 женщин и двое детей. Командовал ими Борис Смысловский, бывший офицер русской императорской армии. А через полтора года, 16 января 1947-го, во внутреннем дворе Лефортовской тюрьмы казнили Андрея Шкуро и Султана Клыч-Гирея. Приговор привели в исполнение примерно через час после того, как закончилось заседание суда. Люди с похожим прошлым сделали одну и ту же ставку на Германию. А закончили настолько по-разному, что в это трудно поверить. Немцам эти люди были нужны не как полководцы. Их ценили за имена, связи и умение говорить с эмиграцией на понятном ей языке. Сразу оговорюсь, что общего штаба у них не было. Каждый действовал в своей нише, и различались они сильнее, чем принято думать. Биография Андрея Шкуро похожа на три разные жизни,

— Раз-два-три! Виктор Андреевич, вы не кран разгружаете, вы женщину ведёте! Инесса Карловна стукнула палкой по паркету. Звук ушёл под потолок и вернулся эхом. В зале пахло мастикой, пылью от бархатных штор и её духами - сладкими, старомодными, такими душилась ещё моя тёща. Мне пятьдесят восемь. Я двадцать шесть лет сижу в кабине башенного крана на высоте сорока метров. Я могу опустить бетонную плиту в сантиметр от чужой каски. А тут не мог сделать квадрат. — Левая назад. Правая в сторону. Приставили. Куда вы смотрите? — На ноги. — На ноги смотрит тот, кто боится упасть. Вы на неё смотрите. — Инесса Карловна ткнула палкой в пустоту передо мной, туда, где должна была быть партнёрша. — Вот она. Улыбается. А вы ей в декольте пялитесь. — Я на ноги... — Тем более. В зеркале на всю стену стоял грузный мужик в рабочих штанах и новых лакированных туфлях сорок пятого размера. Туфли жали. Колено ныло. Зеркало в углу было треснуто, и мужик в трещине выглядел ещё глупее. До свадьбы оставалось одинн

В «Словаре русского арго» Владимира Елистратова жаргонное «хавать» возводится к цыганскому глаголу со значением «есть». Другие словари предлагают иные версии, так что вопрос остаётся спорным. Слово в русском языке прижилось легко. А вот с самой цыганской кухней всё гораздо запутаннее, чем кажется. Если говорить прямо, единой кухни у ромов нет. Зато есть несколько привычек и правил, которые объединяют семьи от Испании до Сибири. Когда-то в Европе думали, что этот народ пришёл из Египта. Отсюда и английское gypsy, которое выросло из слова «египтянин». Русское «цыгане» обычно связывают с греческим названием, пришедшим через Византию. Согласно той же работе, по Европе ромы начали расходиться через Балканы около 900 лет назад. Дальше каждая группа веками жила среди соседей и перенимала у них продукты, специи и рецепты. Отсюда и главная особенность. Испанские кале, румынские и русские ромы готовят очень по-разному, хотя помнят общее происхождение. В России ромов тоже знают давно. Первое упом