Калейдоскоп судеб. Писатель | Артемида

Грузчик в вылинявшей оранжевой жилетке пятился по лестничной площадке третьего этажа, волоча на широких стропах изголовье моей двуспальной кровати. Обитый серым микровелюром угол глухо ударился о чугунную батарею подъездного отопления, оставив на пыльной эмали глубокую рыжую царапину. — Левее заводи, левее, говорю! Не видишь, короб со счетчиками снесешь! — разнесся по тамбуру хриплый, зычный голос Бориса Павловича. Я замерла на верхней ступени лестничного пролета между вторым и третьим этажами. Пальцы в тонких кожаных перчатках намертво вцепились в холодный поручень перил. Из широкого зева распахнутой настежь входной двери моей квартиры, из квартиры номер сорок четыре, сквозило запахом сквозняка, чужой махорки и дешевой упаковочной пленки. На лестничной площадке толпились люди. Не два и не три случайных прохожих. Почти все жильцы нашего крыла и соседи снизу: Раиса Петровна из сорок первой, держащая у груди серого персидского кота; инженер Геннадий Васильевич в домашних растоптанных тап

Скрип дубового паркета в прихожей отозвался сухой болью где-то за висками. Я переступила порог, держа в руках тяжелый портфель с юридическими переводами, и замерла. Тяжелый системный блок моего рабочего компьютера с грохотом полз по светлым плашкам пола. На полированном дереве оставалась глубокая, белесая царапина. За провод системника судорожно дергала Оксана. — Паша, бери второй край, что ты стоишь как истукан! — кричала невестка, упираясь домашним тапочком в дверной косяк моей бывшей рабочей комнаты. — Давай, двигай его в коридор! Павел стоял в проеме, вжав голову в плечи. Он мельком посмотрел на меня, тут же отвел глаза в сторону и тихо, еле заметно кивнул жене. — Оксана, что здесь происходит? — я поставила портфель на пуфик. Мой голос прозвучал слишком тихо. — Почему мой системный блок на полу? Почему мои словари валяются возле вешалки? Оксана выпрямилась, поправила растрепавшиеся волосы и вытерла лбы тыльной стороной ладони. На ее лице не было и тени смущения. Напротив, глаза бле

— Да, документы в Росреестре, старуха ничего не поняла, завтра выводим деньги. Я остановилась в коридоре. Голос Дениса доносился из моей собственной кухни. Он говорил громко, уверенно, перекрывая шум закипающего электрического чайника. — Я тебе говорю, Вадик, всё чисто, — продолжал племянник. — У неё зрение минус шесть. Она даже не вчитывалась. Я ей сказал, что это согласование по газу для ее арендаторов. Дарственная прошла регистрацию, помещение наше. Я посмотрела на свои руки. Они были сухими и спокойными. Тридцать лет работы старшим следователем отучили меня вздрагивать от чужой наглости, но сейчас внутри расползался липкий, неприятный холод. Я шагнула на кухню. Денис стоял у окна в моем любимом кресле, закинув ногу на ногу. В дорогом костюме, который он явно купил в кредит. — Денис, — сказала я ровно. Он вздрогнул, едва не выронив телефон. Быстро нажал отбой. — Ой, тетя Марина! А я тут водички попить зашел. Чайник вот поставил. — Я слышала твой разговор, — я смотрела прямо на него.

— Девушка, ну сколько можно ждать? — голос Максима разнёсся по душному залу. — У нас талон на десять пятнадцать, а уже половина одиннадцатого!. Регистратор за стойкой даже не подняла глаз от монитора. Она просто переложила одну стопку бумаг левее, а вторую придвинула к себе. Я стояла в двух шагах позади Максима и Алины. Смотрела на спину зятя. На его серую футболку с надписью на английском. На то, как он нервно перекатывает в пальцах бумажный талончик электронной очереди. — Мам, ты можешь не стоять над душой? — Алина обернулась. Лицо недовольное, волосы стянуты в тугой хвост. — Сядь вон там, на диванчике. Мы сами всё подадим. Тебе вредно на ногах долго. — Я постою, — ответила я. Голос прозвучал ровно. В кармане моей куртки лежал пластиковый прямоугольник — паспорт. А рядом с ним пальцы нащупывали гранёный корпус дешёвой синей ручки. Обычной шариковой ручки, которую продают на кассах в супермаркетах. Я крутила её подушечками пальцев. Максим снова громко цокнул языком. — У них тут всегда

Десять совершенно чужих мне людей сидели за моим дубовым садовым столом и пили из моих хрустальных бокалов, которые я берегла тридцать лет. На веранде пахло дешевым древесным углем, пережаренной свининой и кислым разливным пивом. По гравийной дорожке, которую мой покойный муж Михаил собственноручно выкладывал речным камнем, бе беспечно катались пустые пластиковые бутылки. Из портативной колонки, выставленной прямо на перила, с надрывом хрипел низкопробный шансон. Я стояла в тени застекленной террасы и смотрела на то, что еще утром было моим домом. Под старой антоновкой, раскинувшей узловатые ветви почти до самого забора, темнело месиво из глины и вывернутого дерна. Там, вдавленные в грязь тяжелыми подошвами кроссовок, валялись растоптанные кусты роз. «Абрахам Дерби» и «Глория Дей». Я выписывала эти саженцы из питомника, выхаживала их всю затяжную, холодную весну, укрывала агроволокном от заморозков, поливала раствором корневина из лейки с узким носиком, боясь повредить хрупкие почки. Я

Звук брошенного металла об дерево. Этот резкий лязг раздавался в моей прихожей каждый вторник и четверг. Игорь кидал свою массивную связку автомобильных ключей с металлическим брелоком прямо на полированную поверхность обувной тумбочки. Я много раз просила класть их в ключницу. На тумбочке уже образовалась сетка мелких царапин. Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Игорь расстегивал куртку. Марина, его сестра, стягивала сапоги, опираясь рукой о светлые обои. Мой муж Виктор стоял рядом и просто смотрел на них, как смотрят на привычное явление природы вроде дождя. — Оля, мы голодные как волки, — громко сообщил Игорь, проходя прямо в зал в носках. — Нам бы перекусить быстро, и мы с Витьком поедем за материалами. — Ужин на плите, — ровно ответила я. Я вернулась на кухню. Налила суп в три тарелки. Себе наливать не стала. Моя кожаная сумка стояла на табурете возле окна. Я точно помнила, что застегивала центральную молнию до конца. Сейчас собачка была сдвинута на пару сантиметров. Мелочь

Кристина Павловна замерла на третьей ступени, не дойдя пяти шагов до собственной квартиры. Ее пальцы, еще хранившие привычную после двенадцатичасовой хирургической смены цепкость, машинально сжали тяжелую связку ключей с массивным латунным брелоком. В кармане медицинской куртки вибрировал телефон — старшая медсестра отделения напоминала про журналы стерилизации на завтрашнее утро, но звук потонул в грохоте падающего дерева. Входная бронированная дверь — ее гордость, купленная четыре года назад на первые серьезные премиальные за сложнейшие костные пластики, — была распахнута настежь и подперта грязным силикатным кирпичом. На лестничной площадке шестого этажа стояли двое рослых парней в выцветших синих комбинезонах, на которых белой краской было выведено «Грузоперевозки 24». Они деловито вытаскивали из ее прихожей узкую обувницу из массива ясеня. На полированной поверхности уже белела свежая, глубокая царапина от металлической пряжки ремня. — Осторожнее на повороте, пацаны, — донесся из

На кухонном столе, прямо поверх моей рабочей папки с объектами для оценки, лежал плотный лист гербовой бумаги. Свидетельство о праве на наследство по закону. Я подошла ближе, не снимая уличной куртки. В графе наследника черным по белому значилось имя моего младшего брата — Дениса Викторовича. Из коридора доносился гулкий звук строительной рулетки. Металлическая лента со щелчком сматывалась и разматывалась. — Тут надо сносить всё до основания, — голос Дениса звучал по-хозяйски уверенно, с той характерной ленцой человека, который распоряжается чужими деньгами. — Двери эти советские убрать. Сделать арку. Мам, как думаешь, если здесь гардеробную поставить, проход не сузится? Я провела пальцем по краю свидетельства. Дата выдачи стояла вчерашняя. Дед умер чуть больше полугода назад. Все эти месяцы я работала, ездила по объектам, считала коэффициенты износа чужих зданий и оплачивала счета за эту самую квартиру. В кухню зашла мать. Ольга Николаевна. Она деловито отряхивала руки от невидимой пы

Резкий звук разматываемого скотча бил по ушам. Судебный пристав в тёмно-синей форме методично заклеивал стеклянные двери медицинского центра крест-накрест. Лента ложилась ровно. На белой бумаге, пришпиленной к стеклу, выделялась красная печать и крупная надпись: «Опечатано. Наложен арест». Я стояла на нижней ступеньке крыльца. Ветер метал мелкую снежную крупу в лицо, но я не чувствовала холода. — Лена, скажи им! — голос Полины сорвался на визг. Она стояла по ту сторону оградительной ленты. Дорогое кашемировое пальто распахнулось, идеальная укладка растрепалась. Муж Полины, Игорь, нервно нажимал кнопки на телефоне, отвернувшись от нас. — Вы не имеете права блокировать здание! У нас там оборудование! — кричала сестра приставу. Человек в форме даже не повернул головы. Он прижал край скотча ладонью и достал следующий лист. — Елена Викторовна, — Полина шагнула ко мне, едва не споткнувшись о мраморный бордюр. — Останови этот цирк. Мы же можем договориться. Это наш общий центр. Мы семья. Я по

Тяжелая железная дверь цеха поддалась со знакомым скрипом. Я шагнула за порог и замерла, так и не сняв с плеча сумку. На бетонном полу, прямо возле раскройного стола, лежала гора смятого итальянского шелка. Своими руками я заказывала эти рулоны три недели назад по восемнадцать тысяч рублей за метр. Карина стояла сверху и ногой в пыльном кроссовке отпихивала ткань в сторону, освобождая место под массивный стеклянный стол. — Осторожнее, — сказала я тихо, сделав шаг вперед. — Этот шелк под заказ на свадебные платья. Карина даже не повернулась. Она взмахнула руками, показывая рабочим, куда именно ставить мебельные щиты. — Выгружайте здесь, — громко распорядилась она, проигнорировав мои слова. — А всю эту ветошь сгребите в угол, она только место занимает. В углу, у самой стеллажной стойки, сжался мой муж Кирилл. В руках он держал стопку чистых бланков и с усердием разглядывал серые трещины на потолке, делая вид, что полностью поглощен подсчетами и не имеет к происходящему никакого отношения