Фотопрогулки по Санкт-Пететрбургу

Сегодня Петербург легко представить городом ресторанов. Но в XIX веке между обедом аристократа в дорогом ресторане и ужином рабочего существовала почти такая же пропасть, как между дворцовыми залами и петербургскими подвалами. Для богатого человека еда могла быть частью статуса. Он приезжал к «Кюба» на Большой Морской, заказывал французские блюда, шампанское, устрицы и мог просидеть за столом несколько часов. Для человека победнее еда была прежде всего способом пережить рабочий день. А между этими полюсами существовал огромный мир трактиров, харчевен, кухмистерских, чайных, уличных торговцев и рынков. И именно здесь особенно интересно посмотреть на Петербург не как на парадную столицу, а как на город, который ежедневно должен был накормить сотни тысяч людей. Николай Гоголь очень точно уловил эту разницу между парадным и повседневным городом. В «Невском проспекте» он начинает описание раннего Петербурга с запаха свежей еды: «весь Петербург пахнет горячими, только что выпеченными хлебами

Сегодня слово «клуб» вызывает совсем другие ассоциации. Ресторан, музыка, танцы, вечеринка, знакомые люди. Но петербургский клуб XIX века был устроен иначе. Это было место, куда не просто приходили развлечься. Здесь обедали, играли в карты, читали газеты, обсуждали чиновников, спорили о политике, заключали знакомства и следили за тем, кто вошёл в круг «своих». А главное — женщины туда обычно не допускались. Английский клуб был именно таким пространством. Его основали в Петербурге в 1770 году по образцу английских клубов. Первоначально в него могли входить люди разных сословий и национальностей, но женщин не принимали. Уже в 1771 году клуб насчитывал 250 членов. Постепенно он превратился из купеческого собрания в одно из главных аристократических мест столицы. И если верить русской литературе, клуб был вовсе не скучным заведением для пожилых господ. Это был отдельный мир. Современная фраза «мужской клуб» звучит почти как маркетинговое выражение. В XIX веке это было гораздо серьёзнее. Ан

В конце XIX — начале XX века лошадь была главным двигателем Петербурга. Она везла извозчика, конку, пожарную команду, почту, продукты, строительные материалы и нечистоты. По некоторым оценкам, в столице одновременно содержалось свыше 50 тысяч лошадей. Каждое животное ежедневно оставляло на улицах и в конюшнях несколько килограммов навоза и большое количество мочи. Если принять средний выход навоза примерно за 10–15 килограммов в сутки, 50 тысяч лошадей давали около 500–750 тонн ежедневно. За год получались сотни тысяч тонн органических отходов. Эта масса не исчезала сама. Её сгребали дворники, вывозили подрядчики, продавали огородникам и складировали на окраинах. Часть неизбежно попадала в каналы, Неву и городскую почву. Петербургские лошади находились не только на улицах. Их содержали при извозных дворах, конюшнях транспортных предприятий, военных частях, пожарных командах и частных домах. В стойлах использовали солому и другую подстилку. Она смешивалась с навозом и мочой, увеличивая

В популярных рассказах о старом Петербурге встречается почти детективный сюжет: город заполонила «чёрная канитель» — поток поддельных монет, способный обрушить экономику империи. Изготавливались фальшивки будто бы в тайной мастерской на Фонтанке, где за закрытыми ставнями работали литейщики, гравёры и беглые каторжники. Фальшивомонетчики в столице действительно существовали. Однако название «чёрная канитель», угроза краха всей экономики и единое знаменитое логово на Фонтанке не подтверждаются надёжными историческими источниками. Реальная история была сложнее: подделывали и монеты, и бумажные деньги, а самым опасным ударом стали не подпольные мастерские, а массовый ввоз фальшивых ассигнаций во время войны 1812 года. В первой половине XIX века в обращении одновременно находились металлические монеты и бумажные ассигнации. Это давало преступникам несколько способов обмана. Медные и серебряные монеты отливали в формах или чеканили самодельными штемпелями. Дешёвый металл могли покрывать тон

Образ великосветской петербурженки XIX века часто рисуют почти готическим: бледное лицо, тёмные глаза, тонкая талия и вид человека, который вот-вот потеряет сознание. Ради такой внешности дамы якобы пили уксус, ели мел и принимали мышьяк. Некоторые популярные статьи даже сообщают о множестве погибших красавиц. В этом сюжете смешались настоящая мода, медицинские заблуждения и поздние легенды. Аристократическая бледность действительно считалась привлекательной. Опасная косметика с соединениями свинца, ртути и мышьяка действительно продавалась в XIX веке. Уксус использовали в сомнительных диетах. Но доказательств того, что петербургские дамы массово ели мел или умирали от мышьяка ради «готичного» вида, нет. Само слово «готично» применительно к той эпохе — современная метафора. У модниц были другие ориентиры: благородство, чувствительность, хрупкость и отсутствие следов физического труда. Загар долго связывался с работой на открытом воздухе. Светлая кожа показывала, что женщина не трудится

Дореволюционный петербургский дворник был не просто работником с метлой. Он убирал двор, колол лёд, носил воду, следил за воротами, помогал жильцам и знал почти всё, что происходило в доме. Кто вернулся после полуночи? К кому приходил неизвестный студент? Кто снял комнату без надёжных документов? Где собирались подозрительные жильцы? Эти сведения интересовали полицию, поэтому дворники действительно участвовали в надзоре за населением. Но популярное утверждение, будто все они являлись «официальными агентами Третьего отделения», неточно. Третье отделение императорской канцелярии упразднили в 1880 году, после чего политическим сыском занимались Департамент полиции и охранные отделения. Дворник не обязательно был тайным осведомителем политической полиции, но обязанность помогать общей полиции и сообщать о подозрительном делала его частью системы контроля. В большом доходном доме могло работать несколько дворников. Они подметали территорию, убирали снег, посыпали лёд песком, чистили водосто

Петербургский метрополитен открылся в 1955 году, но первые идеи внеуличной железной дороги возникли намного раньше. Уже во второй половине XIX века инженеры предлагали провести поезда над улицами, по эстакадам и под землёй. На рубеже столетий появились масштабные проекты, которые должны были соединить вокзалы и разгрузить центр. Популярная легенда утверждает, что одну из линий собирались прорубить прямо под Невским проспектом, но Николай II лично написал на проекте: «Не допускать». В действительности история сложнее. Император действительно знакомился с транспортными предложениями, однако документальных оснований считать его единственным и принципиальным противником петербургского метро недостаточно. Проект остановил не один росчерк пера, а сочетание высокой стоимости, технических рисков, ведомственных конфликтов и нежелания города отдавать транспорт частным предпринимателям. К середине XIX века движение в столице становилось всё более напряжённым. По улицам ехали экипажи, ломовые пово

Представьте газетную сенсацию XIX века: в Неве появились скользкие змееподобные существа, рыбаки боятся выходить на воду, а петербургская публика обсуждает неизвестное чудовище. Вскоре предприимчивые повара якобы выясняют, что «речной Кракен» съедобен, и вчерашняя угроза превращается в модный ресторанный деликатес. История звучит эффектно, но документальных подтверждений у неё нет. Миноги действительно заходили в Неву, их вид мог пугать непривычного человека, а блюда из них ценились в Петербурге. Однако ни гигантскими, ни опасными для горожан эти животные не были. И открыли их гастрономические достоинства задолго до XIX столетия. Минога внешне напоминает угря, хотя относится не к обычным рыбам, а к древней группе бесчелюстных животных. Вместо привычной пасти у неё круглая ротовая воронка с роговыми зубцами. Некоторые виды присасываются к рыбам и питаются их кровью и тканями. Именно устройство рта породило множество страшных фотографий и рассказов о «речных вампирах». Но человек не явля

Петербург XIX века был идеальным городом для мошенника. Население быстро росло, на вокзалы ежедневно прибывали провинциалы, квартиры часто снимали без надёжных рекомендаций, а сделки заключали по письмам, распискам и визитным карточкам. В городе, где чин и приличный костюм вызывали доверие, иногда было достаточно представиться нужным человеком. Современных кальянных с завышенными ценами в 10 раз, телефонных звонков и поддельных сайтов ещё не существовало, но основные приёмы обмана уже были знакомы: спешка, обещание лёгкой прибыли, давление авторитетом и игра на человеческой жадности. Одной из лучших масок был мундир. Большинство горожан плохо представляло полномочия каждого ведомства, зато привыкло подчиняться человеку с чином. Мошенник мог назваться чиновником, сборщиком, полицейским служащим или помощником влиятельного лица. После этого он требовал плату за услугу, обещал решить дело или занимал деньги под вымышленное положение. «Со мной странный случай: в дороге совершенно издержалс

Самый известный студент старого Петербурга — человек вымышленный. В начале «Преступления и наказания» бывший студент Родион Раскольников выходит из тесной комнаты и направляется к старухе-процентщице: «Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру». Достоевский намеренно довёл положение героя до крайней черты: Раскольников бросил университет, задолжал хозяйке и почти перестал нормально питаться. Однако многие детали романа основаны на реальном студенческом быте. Петербургское образование могло открыть дорогу к карьере, но жизнь учащегося без помощи семьи нередко превращалась в борьбу за комнату, обед и плату за обучение. Студенчество Петербурга не было единым по достатку. Сын богатого дворянина получал деньги от семьи, снимал удобную квартиру, заказывал обед и посещал театр. Обеспеченные учащиеся могли держать прислугу или жить у родственников. Но среди студентов было немало детей священников, мелких чиновников, учителей,