Навигатор в мире чувств

— Мамочка, ну ты же понимаешь, у нас сейчас самый грязный этап ремонта. Пыль столбом, спать негде. Потерпи месяц, ну максимум два. Поживи пока у Серёжи, а? Катя говорила это с легким раздражением, словно объясняла прописные истины неразумному ребенку. Лидия Андреевна понимала. Она вообще слишком много понимала в этой жизни. Тридцать два года у школьной доски в качестве учителя математики научили ее главному: цифры и факты не терпят иллюзий. Дважды два — всегда четыре, как бы горько ни было от этого знания и как бы ни хотелось, чтобы ответ был другим. Дочь стояла в дверях своей просторной новостройки — квартиры, ради покупки которой Лидия Андреевна без сожаления продала свою уютную, обжитую двушку на Комсомольской. Катя небрежно прислонилась плечом к стене у входа и раздражающе позвякивала брелоком от машины. Машины, кстати, купленной на остатки материнских сбережений. Лидия Андреевна смотрела на эти ключи, и горечь подступала к самому горлу — словно ее саму только что разменяли на блес

— Мам, Костик опять засунул пластилин в розетку! Марина даже не обернулась. Она стояла над раковиной, ожесточенно соскребая ножом присохшую овсянку с кастрюли, и считала. Не ложки. Не тарелки. Она считала дни до двадцать пятого — до пенсии по потере кормильца. Эту сумму государство начисляло с безжалостной точностью хирурга: ровно столько, чтобы покрыть базовые потребности и не дать семье пойти по миру, но никак не на полноценную жизнь. Семья из семи человек никогда не была ее осознанной целью. Пятеро детей — это не красивая картинка из журнала про счастливое материнство, это бесконечный круговорот стирки, готовки и попыток растянуть скромный бюджет до конца месяца. Первые двое — близнецы, щедрый подарок природы, перевернувший их с Лёшей мир. Третий появился под девизом «ну раз уж двое есть, где двое, там и трое». Четвертый — исключительно по задумке мужа, он до одури хотел дочку, а родился Илья. Пятая, долгожданная Варя, появилась на свет за три месяца до того, как Лёша не вернулся со

Слушайте, ну вот как можно перевести мужику четыреста тысяч рублей на какие-то мифические серверы, если он даже за коммуналку ни разу не заплатил? Моя соседка Маринка смогла. Тридцать два года бабе, главный бухгалтер в логистической конторе, цифры щелкает как орешки, налогами крутит так, что инспекторы плачут. На работе мужиков-подрядчиков строит так, что те по струнке ходят. А дома превращается в какую-то пластилиновую дурочку. А тут — любовь. Вадик. Стартапер, инвестор и просто очень занятой человек. График у него был интересный: жил у Маринки строго с понедельника по среду. Заливал, что из ее спального района ему удобнее мотаться на встречи с партнерами. А с четверга по воскресенье уезжал на объекты. Маринка ему верила, кормила, обстирывала и еще кредит на себя оформила. Ровно четыреста тысяч наличными. Я когда узнала, чуть со стула не рухнула. Говорю: — Марин, ты в своем уме? Какие серверы? Он же даже за интернет твой домашний ни разу не закинул! А она только отмахивалась: — Ой, ну

— Марина, убери кота, у младшего аллергия! Это первое, что услышала моя соседка Маринка в ту субботу. Я стояла у нее в прихожей, прижимая к животу тяжелую стеклянную форму для запекания. Зашла одолжить на пару часов, благо живем на одной клетке. Входную дверь мы не закрыли. И тут снаружи кто-то распахнул ее настежь и выдал эту фразу. А на пороге топталась плотная тетка в распахнутом пуховике. От пуховика несло сыростью, застарелым потом и кислым табаком. За теткой жались четверо подростков разной степени угрюмости. Маринка кота убирать не стала. Она вообще оцепенела. Какой младший? У нее из младших только этот самый кот. А тетка тем временем отодвинула Маринку плечом и ввалилась в коридор. За ней гуськом потянулись дети. Один шмыгал носом, вытирая сопли рукавом, девочка лет шестнадцати громко чавкала жвачкой, двое пацанов постарше просто пялились на Маринкин шкаф-купе с зеркальными дверями. Натоптали грязным снегом прямо на светлый ворсистый коврик, который Маринка только в четверг из

— Марин, ты только пойми правильно, но в зал тебе нельзя. У нас строгий дресс-код, а ты, скажем так, не соответствуешь уровню мероприятия. Вот так, прямо на входе в ресторан «Шале». Стоит эта фифа с планшетом, нанятая подружка невесты, и загораживает проход. А Марина держит в руках пузатый пакет с запасными туфлями для сестры. И вот скажите мне, как можно быть такой сказочной дурой? Я Марину знаю с пеленок. Мы в одном подъезде выросли, я все их семейные расклады вижу насквозь. Она всю жизнь эту Алинку на себе тащила, как бурлак баржу, только вместо каната у нее — вбитая в голову мысль, что она по гроб жизни всем обязана. Мать у них постоянно в поисках себя, работает через пень-колоду, то на курсы астрологии пойдет, то макраме плетет на продажу, а Марина с девятнадцати лет пашет в логистике. Берет ночные смены, ведет левые накладные, света белого не видит. Свадьба эта вылезла внезапно. Алинка нашла себе Эдика. Эдик из породы «золотых деток». У него родители какие-то там инвесторы, ездят

У подъезда стоял серебристый «китаец» — новенький, с пленкой на зеркалах, которую Коля так и не удосужился снять. Я потрогала капот. Теплый — только что пригнали. Мать вышла на балкон в халате и крикнула: — Ну как? Хорош? Хорош, мама. Очень хорош. Сейчас объясню, откуда он взялся. Папа умер в январе. Оставил вклад — два миллиона четыреста тысяч рублей. Двадцать лет откладывал, с каждой зарплаты понемногу. Не пил, не транжирил, работал бухгалтером в мелкой конторе, жестко экономил на себе. В пятьдесят восемь случился сердечный приступ — умер прямо за столом. И единственное, что от него осталось, кроме фотографий, — вот эти деньги. По закону наследников двое: я и мать. По миллиону двести тысяч на каждую. Не богатство, но реальные деньги. Можно закрыть ипотеку или не влезать в новые долги. Я потом посчитала: десять тысяч каждый месяц. Двадцать лет подряд. Вот это человек. Мать заговорила о деньгах через две недели после похорон. Позвонила вечером, голос усталый: — Доченька, нам нужно пого

Он орал мне вслед: «Кому ты вообще нужна с прицепом?!» — а я успела спуститься на несколько ступенек и думала только об одном: не споткнуться, потому что я несла Максимку на руках, а в кулаке у меня была недоеденная баранка. Если упаду — упадем оба. О Сереже я думала меньше всего. Главное — вынести ребенка на улицу и перевести дух. Мы встречались полтора года. Не жили вместе — нет, квартиры у нас, слава богу, были раздельные. Он работал менеджером в строительной компании, получал тысяч восемьдесят в месяц, носил рубашки разных оттенков серого и считал себя человеком принципиальным. Принцип номер один звучал примерно так: я взрослый человек и никому ничего не должен. Этот принцип он применял широко и охотно. Не должен менять планы из-за того, что у Максимки температура. Не должен ходить на каждый праздник в детский сад, чтобы слушать детский ор. Не должен. Я не требовала. Держала рот на замке и подстраивалась — настолько, насколько хватало терпения. Максимке к тому времени исполнился ч

Я захожу на кухню. Мой муж в трусах, моя лучшая подруга — в его халате. Ржут над чем-то. Увидели меня — смех оборвался. А началось с того, что она позвонила. Рыдает в трубку: муж выгнал, живёт у любовницы, квартиру записал на мать, а та приехала и выставила её за дверь с чемоданом и пакетом с феном. Приехать некуда, гостиница дорого, на съём денег нет пока. Мы с Катькой дружили с девятого класса. Списывали алгебру, ревели по одним и тем же мальчикам, на её свадьбе я была подругой невесты, на моей — она. Как не пустить-то. Серёжа скривился, когда я ему сказала. Он Катьку не любил, считал болтливой и сующей нос куда не просят. Но согласился: ладно, недели на две. — Клянусь, Ленусь, я быстро, — частила Катя, заехав со своим единственным чемоданом и пакетом с феном. — Работу найду — и на съём. Ты даже не заметишь, что я тут. Ну я и не замечала. Первую неделю. Катька — она умеет. Дар у неё такой: становиться незаменимой. На второй день варила борщ, на третий — драила плиту, на четвёртый Миш

— Чтоб твоё дитя не родилось, слышишь? Валентина Петровна сказала это у кассы в аптеке — спокойно, но с такой лютой злостью, что перехватило дыхание. У Лены в руке была банковская карта. Пальцы вокруг пластика сомкнулись покрепче, а сама Лена как стояла, так и продолжала стоять. Провизорша за стеклом сделала вид, что пересчитывает в блюдечке копейки, уставившись в кассовый аппарат. Очередь за спиной молчала. Пахло гематогеном и хлоркой. Обычное утро, только эти слова теперь звенели в ушах, перекрывая все звуки. Началось всё, конечно, не в аптеке. В аптеке только рвануло. Лена развелась с Игорем три года назад. Игорь был, если помягче, маменькин сыночек в тяжёлой форме. Тридцать семь лет, а мама Валя звонила каждое утро: поел ли, надел ли, застегнул ли. Лена сперва умилялась, потом молча бесилась. А когда Игорь на годовщину свадьбы поехал к маме пить компот из вишни — вместо ресторана, где она сидела с причёской и в туфлях, — просто собрала Аську и ушла к подруге. Родная мать бы не пожа