Волшебные истории

Вечер пятницы выдался неспокойным. Вера закончила мыть посуду, вытерла руки о кухонное полотенце и мельком взглянула на часы. Завтра приезжала мама — Галина Петровна, а это значило, что к её появлению дом должен сверкать чистотой, а на столе стоять что-то основательное, не просто бутерброды. Вера перевела взгляд на мужа. Олег сидел в гостиной, развалившись в кресле, и переключал каналы телевизора с таким видом, будто его совершенно не касалось то, что завтра придётся встречать тёщу. — Олег, ты можешь помочь? — позвала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хотя бы мусор вынеси и нарежь овощи для салата, чтобы завтра я сразу начала готовить. Олег не обернулся, только чуть повернул голову в сторону кухни. — Ты же знаешь, я в этом полный ноль, — ответил он, не оборачиваясь, и пожал плечами. — И потом, твоя мама всё равно оценит только твои пироги. Я только испорчу. Вера почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Она хотела возразить, сказать, что ей тоже нужна помощь, что

Анна и Дмитрий растили одиннадцатилетнего Артёма в твёрдом убеждении: порядок и бытовая самостоятельность — не наказание, а естественная часть взросления. Мальчик твёрдо усвоил: после игры конструктор убирается в коробку, грязная футболка попадает в корзину для стирки, а тарелка после ужина никогда не остаётся в раковине до утра. Это были не запреты, а скорее негласные правила, которые в семье никто не обсуждал — они просто существовали. Однако у Елены Николаевны, свекрови Анны, на этот счёт имелось совершенно иное мнение. Женщина искренне считала, что сын и невестка слишком суровы с ребёнком, превращая его детство в бесконечную череду обязанностей. — Ну что вы за родители такие жестокие? — начала Елена Николаевна, едва переступив порог их кухни и увидев, как Артём аккуратно складывает свои вещи в шкаф. — Мальчишке всего одиннадцать лет, а вы из него уже чуть ли не взрослого мужчину делаете. За что вы его так мучаете? Анна, стоявшая у плиты с чашкой чая, лишь тяжело вздохнула. Этот раз

Предыдущая часть↩ Холодный воздух ударил в лицо, и Дмитрий глубоко вздохнул, стараясь успокоиться и собраться с мыслями. В том, что жуткие отметины на теле Елены — это следы побоев, причём жестоких, он не сомневался ни минуты. Но странно было другое: при покрытых синяками руках, плечах и рёбрах на её лице не было ни единого повреждения. Какие-то удивительно аккуратные злоумышленники. Просто эстеты, которые решили не портить её красоту. Хотя, конечно, это чушь. И, кажется, он начинал понимать, в чём тут дело. Кто мог не хотеть, чтобы результаты побоев были сразу заметны окружающим? Кто мог быть настолько щепетильным... и это самое приличное слово, которое можно было употребить в данной ситуации. Он набрал охапку дров и двинулся обратно к дому, стараясь ступать бесшумно. Интересно, удалось ли Елене задремать? А то он сейчас ввалится в дом, как обычно, заденет что-нибудь по дороге, и привет, отдых. Дмитрий приблизился к небольшому окну и заглянул внутрь. Елена не спала и даже не лежала, к

Предыдущая часть↩ Дмитрий потянулся в старом удобном кресле, так что хрустнул позвоночник, прикрыл глаза и блаженно расслабился. Вот уж воистину правду говорят: нет худа без добра. И вдруг в его затуманенное полудрёмой сознание вклинился какой-то посторонний звук. Он недовольно повозился, надеясь, что ему просто показалось, но звук не прекращался. Он приоткрыл один глаз и, прислушавшись, вдруг понял: в дверь стучат. Тихо, робко, почти неслышно, но настойчиво и как-то отчаянно, словно умоляя открыть. Дмитрий выпрямился, удивлённо оглянулся. Он ведь был уверен, что один не только в нескольких ближайших домах, но и вообще во всём дачном посёлке. По крайней мере, за те двое суток, что он провёл здесь, он не видел и не слышал ни машин, ни людей. Дмитрий протёр глаза, встал и пошёл открывать. А распахнув дверь, сразу даже не понял, что или кто перед ним. Два снежных холмика — повыше и пониже. Приглядевшись, он понял, что это две человеческие фигуры, облепленные мокрым снегом, который лежал н

Предыдущая часть↩ После этого в ординаторской какое-то время царила мёртвая тишина, но уже через несколько секунд все задвигались, заговорили, и эмоции выплеснулись наружу, как вода из прорванной плотины. — Ну, Дима! — Сергей хлопал его по спине, не в силах сдержать восхищения. — Что бы из всего этого ни вышло, ты, конечно, молоток! Я этот день никогда не забуду. На пенсии буду детям и внукам о нём рассказывать, как о подвиге. — Димочка, это было так же авантюрно, как и прекрасно, — сказала единственная женщина-хирург в их коллективе, покачивая головой с восхищением и лёгкой долей тревоги. — Вы единственный настоящий мужчина в отделении, а все остальные только притворяются и незаслуженно носят брюки. Ещё несколько минут вокруг Дмитрия бушевало настоящее море эмоций и мнений, которые наперебой высказывали все присутствующие. Кто-то восторгался его смелостью, кто-то предрекал скорую расправу, а кто-то просто молчал, задумчиво глядя в окно. — Да, Заварзин, дал ты ему по соплям, конечно. М

Предыдущая часть↩ Папа, который в этот момент пил чай, от неожиданности поперхнулся, закашлялся и уставился на сына с таким видом, словно тот только что сообщил, что собирается покорять Эверест в одиночку. — Врачом-хирургом, — терпеливо повторил Дима, с вызовом глядя на родителей. — Как наш сосед Пётр Ильич. Конечно, тогда родители не придали особого значения ни его торжественному тону, ни столь неожиданному для мальчика заявлению. Мало ли кем воображают себя дети под впечатлением от встреч, разговоров, просмотренного фильма или даже в кое-какие веки прочитанной книги? Но шло время, и насмешливые улыбки медленно сползали с лиц родителей. Дмитрий раз за разом, с упорством, достойным лучшего применения, повторял свои намерения. И к окончанию школы всем стало окончательно ясно: Дмитрий Заварзин поступает в медицинский университет. С каждым годом напряжённой и сложной учёбы он убеждался, что сделал совершенно правильный выбор — выбрал своё дело, свою судьбу, свою профессию. А на выпускном,

С самого утра небо, по-апрельски чистое и высокое, начало понемногу затягиваться серыми облаками, а уже ближе к полудню налилось тяжестью и мокрой, почти осязаемой плотностью. Погода, стремительно портясь, словно находилась в полном согласии с молодым мужчиной, который то и дело поглядывал на хмурое небо и торопливо раскидывал по участку остатки грязных, подтаявших сугробов. Нельзя сказать, чтобы в этом занятии был хоть какой-то практический смысл, — просто необходимо было чем-то занять руки, время и, по возможности, отвлечь мысли от невесёлого роя, который никак не желал утихать в голове. За те несколько дней, что он обитал на старой даче, Дмитрий успел переделать уйму дел: поправил покосившийся штакетник, подлатал прохудившуюся крышу, до блеска вымыл окна и полы, повесил сделанный ещё в школьные годы скворечник, в который тут же, радостно щебеча, вселились шустрые пернатые жильцы, и даже взялся за то, от чего отлынивал при любой возможности сколько себя помнил, — дважды перекопал гря

Семья Степановых долгие годы служила для всех образцом благополучия и достатка. Просторная четырёхкомнатная квартира в центре города, добротный дом с участком в ближнем Подмосковье, трое старших детей — Наталья, Елена и Борис — выросли в любви и заботе, ни в чём не зная отказа. Младшая, Евгения, родилась поздно, и её детство пришлось на время, когда родители, уставшие безмерно отдавать, уже начинали ждать от детей хотя бы капли внимания и участия. Отец, Степан Иванович, много лет проработал ведущим инженером на заводе, получил ту самую квартиру и помог каждому из старших с первоначальным взносом за их собственное жильё. А потом они сами взяли ипотеки, кредиты на бизнес, на обучение своих детей — и теперь, погрязнув в долгах, старшие продолжали считать, что родители обязаны им помогать, хотя сами уже с трудом сводили концы с концами. Однако помощи от детей они так и не дождались. Теперь, когда отцу перевалило за восемьдесят и его рассудок с каждым днём тускнел, семейный совет собрался н

Лара понимала: этот разговор — лишь вопрос времени. Три дня она готовилась к нему, словно к важному экзамену: перечитывала свои заметки, снова и снова прокручивала в голове возможные аргументы и даже записала их в телефон, чтобы не сбиться в самый ответственный момент. Но когда Денис переступил порог кухни и мельком взглянул на её лицо, ему сразу стало ясно — случилось что-то серьёзное, и молчать она больше не намерена. — Что ты сказала? — переспросил Денис, и в его голосе послышалось недоверие, смешанное с гневом. — Ты серьёзно заблокировала карту для моей мамы? Он стоял перед ней раскрасневшийся от возмущения, его обычно спокойные черты исказились от едва сдерживаемой ярости. Только что вернувшись с работы, даже не успев снять куртку, он ворвался в кухню, сжимая в руке телефон — мать успела позвонить ему по дороге из магазина, и голос её звучал панически. Лара сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, которое, казалось, колотилось где-то у самого горла, меша

Вера Андреевна закрыла журнал платежей и отодвинула от себя чашку: чай в ней успел не просто остыть, а покрыться тёмной плёнкой — верный знак того, что за делами она провела не один час. На кухонных часах стрелки показывали без пятнадцати одиннадцать. За окном её екатеринбургской хрущёвки уже давно погасли огни в соседних домах, и лишь редкие машины время от времени прорезали фарами плотную ночную темноту. Последние два года Вера жила одна. И это было странное, непривычное, но при этом удивительно приятное одиночество. В квартире больше никто не разбрасывал носки по коридору, не требовал ужин ровно к восьми и не жаловался, что она «вечно копается в этих квитанциях». Двадцать три года брака — срок немалый, и ещё большей удачей оказалось то, что она наконец решилась поставить в этой семейной жизни жирную точку. Развод случился два года назад, в майские праздники, на даче у знакомых. Геннадий Сергеевич, её тогдашний муж, изрядно набравшись, решил, что самое подходящее время поделиться с о