Деньги и судьбы | РАССКАЗЫ

— Три килограмма свиной шеи, Паша, это не роскошь, это инвестиция в твои спокойные выходные, — Дарина с грохотом опустила на кухонный стол увесистый пакет из супермаркета. — Выковыривай свои тапочки из-под дивана, завтра едем на дачу. И не вздыхай так, словно я тебя на каторгу записываю. Павел, сидевший на табуретке с отверткой в руках и пытавшийся реанимировать старый кухонный миксер, тоскливо посмотрел на кусок мяса. Июль стоял душный, плавился асфальт за окном, а из открытой форточки тянуло раскаленным тополиным пухом и бензином. — Дарин, может, дома посидим? — робко закинул удочку муж, подкручивая винтик. — Вон, пацаны телевизор оккупировали, кондиционер еле справляется. Куда в такую жару тащиться? У Сени вон экзамены на носу в следующем году, ему готовиться надо. Сеня, шестнадцатилетний обалдуй, в этот момент как раз проходил мимо кухни, увлеченно разглядывая что-то в телефоне и профессионально огибая углы без отрыва от экрана. Из его кармана торчал провод от наушников, а на футбо

— Тридцать две тысячи рублей за один месяц на какую-то ерунду, Даша, это за гранью моего понимания. Отныне финансовыми потоками в этом доме руковожу я, а твоя заначка полежит в более надежном месте. Женя сидел за кухонным столом, победоносно поигрывая дешевым китайским смартфоном. В его глазах светилась гордость человека, который только что спас трансатлантический лайнер от столкновения с айсбергом. Рядом на тарелке уныло подсыхала недоеденная яичница, покрываясь глянцевой пленкой. — Ты перевел мои личные сбережения на свой вклад без моего спроса. Жена, дорогой мой, это называется банальным воровством, а не руководством потоками. Даша даже не повернулась от раковины, где методично отмывала сковородку от пригоревшего жира. В начале июля подмосковная жара стояла такая, что мысли плавились и стекали куда-то в район тапочек. Ругаться не хотелось, хотелось завернуться в мокрую простыню и лечь на кафельный пол в ванной. — Это временная блокировка средств ради блага нашего семейного корабля.

— На, подпиши, — Виктория Романовна аккуратно, двумя пальцами, словно дохлую муху за крыло, придвинула к Олесе плотный лист бумаги. — Юрист сказал, так будет правильнее. Для стабильности. Олеся даже чашку с недопитым чаем на стол опустить забыла. За окном вовсю плавился июль, асфальт во дворе пах раскаленным гудроном, а на кухне у Олеси пахло свежесваренным компотом из черешни и легким безумием. — Виктория Романовна, это же дарственная на мою квартиру, — Олеся аккуратно поставила чашку, стараясь не стучать фарфором. — На ту самую однушку, которую мне еще покойная бабушка оставила. До моего замужества с вашим Мишенькой. Прошло, между прочим, двадцать один год. — Ну и что? — свекровь монументально расправила на коленях трикотажную юбку. — Время идет, приоритеты меняются. Миша у нас мужчина видный, но мягкий. Вдруг какая вертихвостка набежит? А так — имущество в семье, под моим присмотром. Ты же не чужая, должна понимать, какая сейчас обстановка в мире. Квадратный метр — это вам не фунт и

— Кира, ты должна понять, это не просто прихоть, это вопрос выживания нашей семьи. Кристиночку же по судам затаскают, из нее сделают заложницу этих бездушных банковских структур! Всего-то надо продать твой участок в Малиновке, у тебя там всё равно только трава растет. Кира положила на стол нож. Которым только что чистила молодую картошку для ужина. Вентилятор не переставал раздражительно шуметь, в этот июльский месяц и он не спасал. — Виктория Борисовна, в Малиновке у меня растет не трава, а сортовая смородина, три яблони и тридцать кустов элитной виктории. И этот участок мне оставил отец, земля ему пухом, так что к нашей нынешней ячейке общества он имеет такое же отношение, как я — к балету Большого театра. — Ой, можно подумать, твои три ведра ягод дороже чести родного человека! Кристина просто искала себя, она пыталась создать красивую картинку для общественности, привлечь аудиторию в свои эти... интернет-страницы! Девочка хотела стать лицом поколения, ей требовался антураж: брендов

— Если твоя мама решила перекрасить забор вокруг своего палисадника в цвет увядающей фуксии, это еще не повод выгребать из тумбочки последние сорок тысяч, отложенные на ремонт холодильника, — Света методично резала огурцы для салата, и каждый удар ножа о деревянную доску звучал как приговор военного трибунала. — Холодильник, Руслан, в отличие от твоей мамы, не доживет до осени. Он уже сейчас издает звуки раненого бизона и подтекает снизу, как старый пудель. Руслан, сидевший на табурете и увлеченно соскребавший ложкой остатки подливы из вчерашнего гуляша с тарелки, даже не поднял головы. Мужчина в свои сорок восемь лет обладал уникальным даром: в моменты семейных кризисов он умел мимикрировать под предмет кухонной мебели. — Маме нужнее, Свет, у нее давление от этого серого забора поднимается, — буркнул он, аккуратно облизывая ложку. — Кира Валерьевна сказала, что эстетика пространства напрямую влияет на работу левого желудочка. А холодильник мы починим. Там просто надо какую-то фиговину

— Да ты не переживай, Инга, Ленка с девчонками только перекантуются, пока у них там в Воронеже с жильем решится, — Егор так усердно размазывал кабачковую икру по куску батона, словно пытался зашпаклевать трещину в семейном бюджете. — Родная сестра всё-таки, не чужие люди. Инга молча смотрела, как муж отправляет бутерброд в рот. Календарь на стене показывал третье июля, за окном плавился асфальт, а по телевизору передавали очередные новости про дефицит бензина и очереди на заправках. Но главная топливная катастрофа разворачивалась прямо сейчас на её кухне. Дело было даже не в том, что тридцатиметровая «двушка» у метро «Сокол», доставшаяся Инге от бабушки, никак не была рассчитана на цыганский табор. И не в том, что Егор, никого не спросив, оформил сестре и племянницам постоянную регистрацию — мол, Ленке для нормальной работы надо, а девчонкам для учебы. Инга, проработав тридцать лет в отделе логистики и повидав таких «пассажиров», сразу почуяла: добром это не кончится. Но масштабов бедс

— Саш, поворачивай сильнее, у меня уже рука устала эту сумку держать, — Катя сердито подергала ручку калитки. — Не идет, Катюш, словно ключ вообще не отсюда, — Савелий сердито пропыхтел, вытираю пот со лба. — Как это не отсюда, если мы этим замком лет десять пользовались, и он открывался даже от доброго слова? Раньше калитка любимой дачи встречала Катю приятным скрипом, но сегодня в начале июля она стояла монументально, как ворота подземного бункера. За забором послышался тяжелый шаг, и на дорожке показалась Евгения Викторовна. Свекровь была облачена в парадный шелковый халат с драконами, а в руке держала надкусанное яблоко. — А, Катенька, Сашенька, приехали, — благостно улыбнулась пожилая женщина, не торопясь открывать. — А мы тут замки поменять решили. Старые-то совсем иссохли, того и гляди воры залезли бы. — Мама, а предупредить? — Саша удивленно захлопал глазами. — Мы тут с сумками, в багажнике продукты тают. — Так сюрприз же, — свекровь наконец повернула новенький, блестящий ключ.

— Виталик, у нас на счету осталось тридцать две тысячи рублей и две копейки, — Полина положила телефон на клеёнчатый стол рядом с миской, в которой остывали нафаршированные фаршем перцы. — Это всё. Наш стратегический запас на чёрный день, ремонт стиральной машины и твою новую резину. Куда делись остальные триста тысяч, которые мы три года откладывали, во всём себе отказывая? Виталик, крупный пятидесятидвухлетний мужчина в выцветшей домашней футболке, даже не вздрогнул. Он усердно ковырял вилкой в тарелке, пытаясь отделить шкурку от болгарского перца. Вид у него был благостный, как у кота, который только что доел хозяйскую сметану и теперь искренне уверен, что в этой жизни ему ничего не грозит. — Полечка, ну чего ты сразу начинаешь? — Виталик поднял на неё честные, слегка навыкате глаза. — Не делись, а пошли на благое дело. У Алиночки юбилей, тридцать пять лет. Женщина вступает в пору элегантного расцвета. Не в чебуречной же ей гостей принимать. — В пору элегантного расцвета, говоришь?

— Семен, если твоя двоюродная сестра еще раз назовет мою окрошку на кефире «жидким недоразумением» и потребует кваса, я заставлю ее саму чистить картошку на всю нашу ораву. — Оленька, ну Любочка просто привыкла к другому канону, у них там в Самаре свои традиции, — Семен уныло ковырял вилкой остывшую яичницу, стараясь не встречаться взглядом с женой. — В Самаре, может, и традиции, а у нас в начале июля — тридцать градусов в тени и коммуналка за трешку, которую твои родственники почему-то принимают за бесплатный пятизвездочный отель, — Оля решительно грохнула чашкой по столу. В нашей квартире случилось стихийное собрание родственников, и я не знаю, как их выдворить. Эту мысль Оля прокручивала в голове последние четыре дня, как заезженную пластинку. На календаре стоял макушка лета, асфальт за окном плавился, а в их стандартной трехкомнатной квартире плавились остатки Олиной нервной системы. Все началось с невинного звонка Любочки, сестры Семена по материнской линии. «Ой, мы проездом в сан

— Аллочка, ты только не волнуйся, но доктор строго-настрого велел мне дышать сосновым воздухом именно в первую декаду июля. Я уже упаковала чемодан и еду к вам на дачу. Приготовь к моему приезду тушеную курицу с молодой картошкой, только укроп мелко не режь, у меня от него изжога. Алла нажала на красную иконку на экране смартфона и шумно выдохнула, глядя на потемневший дисплей. Сосновый воздух у них на участке, конечно, присутствовал в количестве двух облезлых сосен у самого забора, но главным лечебным фактором здесь всегда был бесплатный пансион с трехразовым питанием. Вере Григорьевне исполнилось семьдесят два года, и её здоровье обладало удивительным свойством. Оно катастрофически ухудшалось при виде прополочной тяпки и мгновенно восстанавливалось, стоило зашуметь углям в мангале или зайти разговору об отдыхе за чужой счет. Начало июля выдалось таким, что асфальт в городе плавился, как дешевый сыр в микроволновке. На даче в кооперативе «Ромашка» было чуть прохладнее благодаря близос