Кира Поэтова | Простые рассказы

Звонок раздался в четверг, ровно в обеденный перерыв. Артём стоял у верстака, протирал руки ветошью, пропитанной машинным маслом, и смотрел на экран телефона так, будто тот мог укусить. Мать. Третий раз за день. Он снял трубку. – Тёмочка, ты обедал? Вопрос про еду означал, что сейчас будет разговор не про еду. Артём знал эту интонацию, как знал скрип третьей ступеньки на крыльце родительской дачи. Безошибочно. – Обедал, мам. – А я вот гречку сварила. И подумала: на одного варю. На одного уже который год. Он прижал телефон плечом к уху и продолжил вытирать пальцы, хотя они давно были сухими. – Мам, мы это обсуждали. – Мы не обсуждали. Ты сказал «мам, хватит», и я замолчала. Это не обсуждение, Тёма. Это ты меня заткнул. Валентина Николаевна Волкова обладала редким талантом: она умела сделать так, чтобы взрослый сорокадвухлетний мужчина почувствовал себя десятилетним мальчиком, пойманным за воровством яблок у соседки. Не повышая голоса. Не устраивая сцен. Просто интонацией и паузой в нужн

Навигатор отключился за двенадцать километров до деревни. Тимофей ткнул пальцем в экран планшета, провёл по трещине, рассекавшей дисплей наискосок, и бросил его на пассажирское сиденье. Дорога впереди сужалась, переходя из асфальта в укатанную глину, и по обеим сторонам стояла трава в человеческий рост, бурая, жёсткая, уже тронутая октябрём. Он ехал медленно. Не потому, что боялся пробить колесо, а потому что торопиться было некуда. Контракт на оценку участка под застройку мог подождать день, два, неделю. Борис Геннадьевич, заказчик, повторял по телефону одно и то же: «Тимофей Палыч, формальность, чистая формальность, подпишите акт, и всё». Но Тимофей привык видеть землю своими глазами, прежде чем ставить на ней крест. Буквально. Серая куртка на нём была застёгнута до горла, хотя в машине работала печка. Привычка. Лиза, дочь, говорила, что он и спит, наверное, в этой куртке. Говорила через экран телефона, ровным голосом, без злости и без тепла. «Окей, пап. Ладно, пап. Давай потом». Пот

Четвёртый час утра пах навозом и сеном. Валерия открыла дверь коровника, и тёплый, густой воздух окутал лицо, как ладони. Пятнадцать голов повернулись к ней одновременно, будто ждали именно этого звука: скрип петель, шаги по бетонному полу, щелчок выключателя. Зурка замычала первой. Она всегда мычала первой. Низкий, утробный звук перекатывался под потолком, отражался от стен и затихал где-то в дальнем углу, у кормушек. Валерия провела ладонью по тёплому боку, чувствуя, как под кожей ходят мышцы. Бок был гладкий, чуть влажный от ночного пота. – Ну, здравствуй, красавица. Зурка ткнулась носом ей в плечо. Нос был мокрый и горячий, и от этого прикосновения Валерия каждый раз чувствовала что-то похожее на спокойствие. Не радость, не счастье. Просто тихую уверенность, что утро началось правильно. Двадцать лет она приходила сюда в четыре. Летом, зимой, в распутицу, когда грязь засасывала резиновые сапоги по щиколотку. Когда болела с температурой тридцать восемь. Когда Соня, тогда ещё маленька

Консультантка окинула Римму взглядом от макушки до щиколоток, и улыбка на её лице дрогнула. Не исчезла. Просто стала тоньше, натянулась, как ткань на барабане. – Пятьдесят второй, говорите? Присядьте, я посмотрю, что у нас есть. Римма присела на банкетку у зеркала и почувствовала, как та еле слышно скрипнула под ней. Рядом на вешалках покачивались платья цвета топлёного молока, жемчужные, с кружевом, с длинными шлейфами. Воздух в салоне пах чем-то приторно-сладким, будто кто-то разлил духи прямо на ковёр. В динамиках негромко играла скрипка. Нелли, сидевшая рядом, ткнула её локтем. – Не кисни. Сейчас найдут. – Я не кисну. – Киснешь. У тебя вон уже лоб наморщился, как у бульдога. Римма невольно провела пальцами по лбу и расправила складку. Нелли всегда умела снять напряжение одним словом. Они дружили с первого курса кондитерского колледжа, и за двенадцать лет Нелли ни разу не произнесла слово «полная» в её адрес. Другие произносили. Часто. Консультантка вернулась через восемь минут. Рим

Будильник зазвонил в шесть сорок, как всегда. Виктория нащупала телефон на тумбочке, ткнула в экран и полежала ещё минуту, глядя в потолок. Кафель в ванной был ледяным, и она каждое утро вздрагивала, ступая на него босыми ногами. Можно было купить коврик. Она третий месяц собиралась купить коврик. Кофе она пила растворимый, две ложки, без молока. Чашка стояла на краю стола, рядом с ежедневником, в котором день был расписан по часам. Восемь тридцать: офис. Двенадцать: обед, бутерброд на рабочем месте. Шестнадцать: забрать Тимофея с секции. Виктория любила, когда всё разложено, понятно, предсказуемо. Когда ни одна деталь не выбивается из ряда. Из комнаты сына не доносилось ни звука. Она заглянула: Тимофей спал, свернувшись калачиком, одеяло сбилось к стене. Ему было одиннадцать, и последние два года он будто отодвигался от неё по сантиметру в день. Не грубил. Не скандалил. Просто отвечал короткими фразами, смотрел мимо и закрывал дверь в свою комнату так аккуратно, что от этой аккуратнос

Субботнее утро в их квартире всегда начиналось одинаково. Денис варил кофе в старой гейзерной кофеварке, которая шипела и булькала на плите так, будто внутри неё закипал не кофе, а чьё-то терпение. Лариса слышала эти звуки сквозь сон и точно знала: сейчас муж поставит две чашки на поднос, принесёт в спальню, сядет на край кровати и скажет что-нибудь вроде «подъём, бухгалтерия». Он говорил так каждую субботу. Ей нравилось притворяться спящей ещё минуту, слушая, как он ставит поднос, как позвякивает ложечка о край. В то утро всё шло как обычно. Лариса натянула одеяло до подбородка, зажмурилась. За окном мелко стучал октябрьский дождь, и от этого комната казалась особенно тёплой, а кровать, особенно мягкой. – Подъём, бухгалтерия. Она открыла один глаз. Денис стоял с подносом, и его щербатая улыбка была такой привычной, что Лариса иногда забывала, как выглядит его лицо без неё. – Рано, – сказала она. – Девять. Для субботы нормально. Она села, забрала чашку обеими руками. Кофе пах горьковат

Последнюю коробку Рита заклеила скотчем в половине третьего ночи. Руки были липкие от клейкой ленты, колени гудели, а на кухне, прямо на полу, сидел двенадцатилетний Тимур и ел холодную гречку из кастрюли ложкой. Без тарелки, потому что тарелки уже лежали на дне коробки с надписью «кухня, хрупкое». Она посмотрела на сына. Тот не поднял головы. – Завтра в шесть выезжаем, – сказала Рита, вытирая ладони о джинсы. – Ложись. – Куда ложиться? Матрас тоже упакован? Матрас не был упакован. Он стоял у стены, голый, без простыни, и выглядел так, будто сам не верил, что его забирают отсюда. Рита стянула с вешалки старое покрывало, бросила на пол рядом с матрасом и легла, не раздеваясь. В потолке над ней темнело пятно от протечки, похожее на контур какого-то острова. Она смотрела на это пятно девять лет, с тех пор как переехала сюда после развода. Знала каждый его изгиб. Тимур лёг рядом. Молча. Квартира пахла пылью, картоном и чем-то неуловимо кислым, что всегда появляется в жилье, когда из него в

Запах укропа въелся в её руки навсегда. Не парфюм, не крем, а именно укроп, лук и что-то неуловимо тёплое, хлебное. Тамара Семёнова мыла ладони три раза подряд, тёрла щёткой под ногтями, но стоило поднести пальцы к лицу, и кухня возвращалась. Она привыкла вставать в пять. Не по будильнику. Тело само знало, когда пора. За окном в ноябре ещё стояла густая темнота, фонарь на углу дома подмигивал рыжим светом, и двор был пуст, если не считать рыжего кота Федьку, который каждое утро сидел на крышке мусорного бака и смотрел на её окно. Она включала свет, и кот спрыгивал. Ритуал. В ванной зеркало запотевало быстро, горячая вода в их пятиэтажке шла с перебоями. Тамара ополаскивала лицо холодной, промакивала полотенцем и не смотрела на своё отражение. Не потому что боялась увидеть что-то плохое. Просто не было привычки себя разглядывать. На кухне она ставила чайник. Обычный, алюминиевый, с потемневшим дном. Пока вода грелась, доставала из холодильника масло и резала хлеб. Толстыми кусками, не э

Раиса Волкова приходила на работу в шесть утра. Каждый день, кроме воскресенья, уже двенадцать лет подряд. Подъезды просыпались медленно. В половине седьмого хлопала дверь на четвёртом этаже: Степанов уходил на электричку. Без пятнадцати семь начинала греметь посудой Нина Павловна из тридцать второй. А ровно в семь из пятой квартиры выбегал мальчик Кирюша с расстёгнутым рюкзаком и орал в домофон, чтобы подождали. Раиса знала расписание дома лучше, чем жильцы знали друг друга. Ведро, швабра, тряпки. Резиновые перчатки, которые она покупала за свой счёт, потому что казённые рвались через два дня. Моющее средство с запахом хвои. Хотя от настоящей хвои оно было так же далеко, как этот дом от леса. Она начинала с верхнего этажа. Протирала перила сверху вниз, как учил ещё первый комендант Михалыч. Того давно перевели, а привычка осталась. Профессиональная привычка: грязь стекает вниз, а не размазывается по ступеням. Швабру Раиса вела одним длинным движением, не прерываясь, от стены до стены.

Лариса проснулась от запаха гречневой каши. Не того резкого, когда крупа пристаёт ко дну, а мягкого, с маслом, почти домашнего. Виталий стоял у плиты в старой клетчатой рубашке и помешивал деревянной лопаткой, а Соня сидела за столом, подперев щёку кулаком, и ковыряла ложкой в тарелке. Воскресное утро. Последний день мая, за окном липы набухли зеленью, и двор внизу казался чужим от количества света. Лариса постояла в дверном проёме, босиком на холодной плитке, и подумала, что вот сейчас, именно сейчас, всё хорошо. Через три часа позвонила Нелли Сергеевна. – Виталик, надо поговорить. Приезжайте оба. Голос у свекрови был ровный, как линейка. Ни просьбы, ни мягкости. Лариса слышала его из динамика, потому что Виталий всегда ставил мать на громкую связь. Привычка с юности, когда жил в общежитии и не хотел прижимать к уху холодный казённый аппарат. – Мам, что случилось? – Приедете, расскажу. Она не добавила «пожалуйста». Нелли Сергеевна никогда не добавляла. Соня подняла голову от тарелки.