Кира Поэтова | Простые рассказы

Дмитрий Волков припарковал джип у школьного забора и просидел в салоне ещё минут пять. Руки лежали на руле. За лобовым стеклом школа номер семнадцать выглядела меньше, чем в памяти, будто кто-то уменьшил её на треть, сохранив все пропорции. Кирпичная кладка потемнела от дождей. Козырёк над входом просел с одного края. А тополя вдоль дорожки вымахали так, что закрывали кронами второй этаж. Двадцать пять лет. Он вышел из машины, одёрнул пиджак и пошёл по гравийной дорожке ко входу. Под подошвами хрустело. Пахло мокрой листвой и чем-то неуловимо знакомым, чем-то из детства, для чего нет точного слова. В холле было шумно. Человек сорок бывших выпускников толпились между стендами со старыми фотографиями, и гул голосов отражался от высокого потолка, множился, накатывал волнами. Кто-то смеялся. Кто-то уже обнимался, хлопая друг друга по спинам с той неловкой нежностью, какая бывает только на встречах через много лет. Дмитрий расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В школе всегда было жарко. – Во

Утро начиналось с запаха горячего хлеба. Рита ставила тостер на среднюю мощность, ровно на две с половиной минуты, потому что Геннадий не терпел ни слишком бледных, ни слишком тёмных тостов. Только определённый оттенок золотистого. За пятнадцать лет она научилась попадать в него безошибочно. Он сидел за столом и листал что-то в телефоне, постукивая пальцами по столешнице. Крупные ладони с короткими ногтями мелькали над экраном. Рита поставила перед ним тарелку. – Масло где? Она молча достала из холодильника масло и нож. Не потому что забыла. Каждое утро он спрашивал одно и то же, и каждое утро она подавала молча. Ритуал, давно лишённый смысла, но отменить который ни один из них не решался. Кафель под босыми ногами холодил ступни. Рита давно хотела положить на кухне тёплый пол, но Геннадий называл это блажью. Он многое называл блажью, когда речь касалась её желаний: и тёплый пол, и курсы вождения, и даже новый чайник, потому что «старый ещё работает, чего добру пропадать». Лёша выбрался

Вера проснулась в пять утра. Не от будильника, не от шума за стеной. Просто тело само выталкивало из сна, как делало это все восемнадцать лет, когда нужно было собирать дочь в школу, гладить мужу рубашку, ставить чайник, проверять, есть ли хлеб в хлебнице. На кухне холодный кафель обжёг ступни. Чайник зашумел ровно и привычно, а за окном октябрьское утро ещё не началось: двор тонул в густых сумерках, и только одинокий фонарь у подъезда бросал жёлтое пятно на мокрый асфальт. Вера стояла у окна и ждала, пока вода закипит. Ждать она умела. Из коридора послышались шаги. Денис вышел уже одетый, в сером костюме, с портфелем. Волосы чуть влажные после душа, на подбородке свежий порез от бритвы. – Ты уже встала? Вера кивнула. Она могла бы спросить, почему он уходит в такую рань. Могла бы поинтересоваться, будет ли на завтрак. Но вместо этого привычно достала вторую чашку из шкафчика и поставила на стол рядом со своей. – Я в офисе перехвачу, – сказал Денис, не глядя на чашку. Потёр подбородок,

Геннадий обнял её за плечо и чуть сжал. Не нежно. Скорее как сжимают вещь, которую показывают гостям. – А это моя Рита. Домохозяйка. Сидит дома, хозяйничает. Новые соседи, Вадим и Лена, заехавшие в квартиру напротив три дня назад, вежливо улыбнулись. Лена протянула руку. Рита пожала её, чувствуя, как внутри что-то мелко сворачивается, будто скомкали лист бумаги и бросили мимо корзины. Она промолчала. Спорить с Геннадием при чужих людях было бесполезно. А при своих ещё хуже. Утро того дня началось как обычно. В шесть пятнадцать зазвонил будильник, и Рита привычно вытянула руку к тумбочке, не открывая глаз. Пальцы нашли гладкий экран раньше, чем сознание успело проснуться. Геннадий уже гремел на кухне. Он всегда вставал первым. Не из галантности, а потому что на автобазу нужно было к семи. Пятнадцать лет на одном месте, руки пахнут машинным маслом даже после душа, даже в отпуске. Рита натянула халат и вышла в коридор. Пол был холодным: октябрь уже забрался в щели старых рам, а отопление

Кофе Артём варил в старой турке, доставшейся от отца. Каждое утро одно и то же: две ложки с горкой, холодная вода из-под крана, самый маленький огонь. Дождаться пены, снять, выждать. И поставить снова. За стеной работал телевизор. Мать включала утреннюю программу в семь часов, как будильник, который будил не человека, а саму квартиру. Звук чужих голосов делал тишину не такой плотной, и Нина Павловна не выключала его до обеда. Ему было тридцать восемь. Не работал. Жил с матерью в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже панельной девятиэтажки в Саратове. По документам безработный четвёртый год. Соседка снизу, Римма Аркадьевна, называла его бездельником. Не в лицо, нет. За спиной, громким шёпотом на лавочке у подъезда, чтобы наверняка услышали все. Стены тонкие, окна летом нараспашку. Артём знал. Он снял турку с огня, разлил кофе в две чашки и одну понёс матери. – Мам, кофе. Нина Павловна сидела в кресле, укутав ноги пледом, хотя на дворе стоял июль. Отёкшие пальцы лежали на подлокотник

Звонок от Веры раздался в понедельник утром. Рената мыла Тимофею руки после завтрака, тёплая вода текла из крана, пальцы мальчика были липкими от варенья. В кухне пахло смородиной, радио бормотало прогноз погоды. Обычный день из тех, которые забываешь к вечеру. – Ренат, привет, я быстро, – голос Веры звучал так, как звучат люди, собирающиеся говорить долго. – Мне нужно маму к вам привезти. На месяц. Ну, может, чуть больше. Рената выключила воду. Тимофей вывернулся из её рук и убежал в комнату, оставляя на полу маленькие влажные следы. – В каком смысле привезти? – В прямом. У меня тут ситуация, не могу объяснять. Привезу в четверг. Четверг. Через три дня. Рената прислонилась к стене и медленно обвела глазами кухню. Шесть квадратных метров, если считать с балконом. В углу рабочий стол с ноутбуком, рядом детский стульчик, на котором Тимофей завтракал каждое утро. Холодильник гудел. На подоконнике лежал недорисованный жираф без ног. Их квартира была двухкомнатной. В спальне они с Кириллом,

Утро в Липках начиналось с тумана. Он поднимался от реки, заползал в огороды, обволакивал яблони и забирался под крыши, будто проверял: все ли на месте, не уехал ли кто за ночь. Фаина Степановна проснулась без будильника, как всегда, в пять. Привычка, выработанная за десятилетия, не отпускала даже в те дни, когда торопиться было некуда. А торопиться ей было некуда уже давно. Ноги нащупали тапки на холодном полу. Половицы скрипнули привычно, по-утреннему, будто здоровались. На кухне пахло сушёной ромашкой и чабрецом, и этот запах был таким плотным, что, казалось, его можно потрогать. Под потолком, на бечёвках, покачивались пучки зверобоя, мяты, тысячелистника. Со стороны это выглядело странно: будто кто-то перевернул луг и приклеил его к потолку. Но для Фаины Степановны это был порядок. Её порядок. Чайник встал на плиту привычным движением. Газовая, старая, с поворотными ручками, которые давно стёрлись до гладкости. Пока вода грелась, Фаина вышла на крыльцо. Воздух был сырой и прохладны

В дверь позвонили в половине десятого вечера. Дарья уже переоделась в домашнее, сняла линзы и натянула старый свитер крупной вязки, тот самый, в котором рукава приходилось закатывать дважды. За порогом стоял сосед из квартиры напротив. Артём. Тридцать четыре года, работает где-то в айти, по утрам выносит мусор в шлёпанцах и мятой футболке. Здоровается кивком. Вот, собственно, и всё, что она о нём знала. Он выглядел так, будто пробежал пять этажей. Хотя оба жили на третьем. Потирал шею правой рукой, и на запястье тускло блеснули старые часы с потёртым кожаным ремешком. – Слушай, – сказал он. – Понимаю, что это прозвучит странно. Но можно войти на минуту? Дарья молча отступила в сторону. В двадцать девять лет к ней в дверь стучали только курьеры и сантехник. Живой человек с просьбой в десять вечера был событием из ряда вон. На кухне он сел на край табуретки, сцепил руки и долго молчал. Из крана мерно капала вода. За стеной у соседей бубнил телевизор. – Короче. Моя бабушка приезжает после

Тетрадь лежала на столе, раскрытая на букве «К». Козлов, Кудрина, Куприянов. Мелким почерком напротив каждой фамилии: давление, температура, дата последнего визита. Всего сорок три имени на деревню Калиново, и Надежда Волкова, проработавшая здесь четырнадцать лет, помнила каждое. Печной дым стелился по низинам, цеплялся за верхушки заборов и проникал в форточки вместе с октябрьским холодом. Надя опустила ноги на пол и поморщилась. Доски ледяные. В доме было тихо: Лиза ещё спала, свернувшись под одеялом, из-под которого торчали только кончики спутанных русых волос. На кухне она включила чайник и по привычке глянула в окно. Грунтовая дорога после вчерашнего дождя превратилась в месиво. До районной больницы почти сорок километров. В сухую погоду это час на рейсовом автобусе. В распутицу расстояние растягивается, будто кто-то нарочно отодвигает горизонт. Надя налила кипяток, бросила пакетик чая и обхватила стакан обеими ладонями. Руки сухие, с потрескавшейся кожей, грелись медленно, неохот

Рита проснулась от тишины. Обычно первым утренним звуком была Соня: шлёпанье босых ног по коридору, стук дверцы холодильника, потом неизменное «Мам, а сок есть?» на всю квартиру. Но сегодня суббота, дочка ещё спала, обнявшись со своим жёлтым рюкзаком с динозавром. Рита натянула серую футболку, собрала волосы в хвост и зашла на кухню. Апрельское солнце лежало на подоконнике тёплым четырёхугольником, и от стекла шло слабое тепло, первое настоящее за эту весну. Чайник зашумел. Она достала две чашки, поставила одну себе, другую напротив, на Сонино место. Пять минут тишины. Может быть, десять. Рита знала им цену с тех пор, как осталась одна. Развод оформили восемь месяцев назад. Денис забрал вещи в три захода: одежду, потом книги, потом зачем-то старый вентилятор, который не работал уже два года. Странно, что именно этот вентилятор Рита запомнила лучше всего. Денис стоял в прихожей, прижимая его к груди, будто не знал, куда деть руки, и смотрел мимо неё, куда-то в стену. – Ну, я пошёл. И уш