ИРОНИЯ СУДЬБЫ.....

Рассказ.Глава 5. Утро выдалось туманное, сырое, как и всё последнее время. Деревня просыпалась медленно, неохотно, будто не хотела вылезать из-под одеяла. Туман стоял стеной — густой, белёсый, пропитанный запахом мокрой земли и прелой листвы. Он скрывал избы, плетни, колодец. Только петухи кричали — резко, надрывно, — да где-то далеко, за рекой, мычала корова. Лейла проснулась на лавке, укутанная в старую бабушкину шаль. Пахло травами, хлебом, чем-то тёплым и родным. Она открыла глаза. Долго не понимала, где находится. Потом вспомнила. И сердце сжалось — от страха, от боли, от чего-то ещё. Она попробовала сесть. Тело отозвалось тупой, ноющей болью — в боку, в спине, в рёбрах. Она закусила губу, чтобы не застонать. Но всё равно — бабушка услышала. Она стояла у печи, сгорбленная, в тёмном платке, и обернулась. — Проснулась? — сказала она спокойно. — Лежи. Не вставай пока. — Я... — Лейла попыталась подняться. — Мне надо... — Никуда тебе не надо, — оборвала бабушка. —

Рассказ.Глава 4. Август подходил к концу, и ночи стали холодными. Утрами над рекой поднимался туман — густой, белёсый, как молоко. Он полз по низинам, окутывал ивы, стелился по лугам, прятал деревню от посторонних глаз. В этом тумане всё казалось зыбким, ненастоящим: избы, плетни, колодец. Только петухи кричали — резко, пронзительно, — и их голоса плыли над белой пеленой, как зовы невидимых труб. Матвей любил это время. Он выходил во двор, когда ещё не рассвело, и садился на завалинку. Смотрел, как туман шевелится, как дышит, как медленно поднимается вверх, открывая мокрые крыши, чёрные стволы яблонь, серую землю. Пахло сыростью, прелой листвой и дымом — бабушка уже топила печь. Где-то далеко, за рекой, кричала выпь — протяжно, тоскливо, будто плакала. В такие минуты Матвей думал о Лейле. Он вспоминал её глаза — тёмные, глубокие, как вода в омуте . Вспоминал, как она смотрела на него тогда, на поле. Как сказала: «Спасибо». Как взяла его руку — и что-то в нём перевернул

Рассказ. Глава 3. Ефросинья жила через три двора от Матвея — в избе, которая стояла чуть в стороне, у самого плетня, отделявшего деревню от луга. Дом был крепкий, справный: отец её, Никифор, держал пасеку, и мёд с их улья продавался аж в уездном городе. Семья считалась не богатой, но и не бедной — середняки, как говорили тогда. Лошадь, две коровы, десяток ульев, огород. Хватало. Ефросинья была младшей. Два брата её уже выросли и разъехались — один в город, на завод, другой подался на север, на лесозаготовки. Осталась она одна с отцом и матерью. И росла — как росла трава у плетня: тихо, незаметно, но упрямо. С Матвеем и Егором она познакомилась в тот же год, когда семья Кузьмы переехала в Ветлуги. Ей было тогда пять. Она помнила, как вышла на улицу — маленькая, в ситцевом платье, с двумя косичками, торчащими в разные стороны, — и увидела двух мальчишек, которые что-то строили из глины у колодца. — Эй! — крикнула она. — Чего делаете? Мальчишки подняли головы. Матвей — с

Рассказ. Глава 2. Матвей не помнил лица отца. Сколько ни пытался — не мог. Знал только, что оно было светлое, как у всех в их роду, с упрямой складкой у губ и глазами цвета осеннего неба. Осталось от отца немногое: старая, выцветшая фотография, где он стоял в солдатской шинели, снятая ещё на германской, да запах — тёплый, горьковатый, как полынь и дым. Или, может, и не было никакого запаха, а просто бабушка так часто рассказывала о нём, что память выдумала своё. Мать Матвей помнил лучше. Помнил её руки — мягкие, пахнущие хлебом. Как она поднимала его к потолку, а он визжал от восторга. Как пела под окном, качая его на руках, когда не спалось. Помнил даже голос — тихий, чуть надтреснутый, как у всех, кто много поёт. Она умерла, когда Матвею было три года. Он не понимал тогда, что значит — умерла. Просто в один день мать не пришла . И на следующий не пришла. И потом тоже. Он спрашивал бабушку: — А мамка где? Бабушка, Аграфена Прокофьевна, смотрела на него, и лицо у неё

Рассказ. Глава 1. Поле дышало жаром. Солнце стояло высоко, и воздух над скошенной травой дрожал. Бабы и мужики работали вразброс — кто косил, кто вязал снопы, кто просто сидел на меже, вытирая пот. Работа шла своим чередом, размеренно и тяжко, как и всё в этой жизни. Матвей косил в третьем ряду, рядом с Егором. Оба молчали — с утра не сказали друг другу и десяти слов. Только косы звенели да трава шуршала под лезвиями. Пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине, но Матвей не останавливался. Он привык. С семи лет в поле. С семи лет знал, что такое мозоли и усталость до костей. — Матвей, — вдруг тихо позвал Егор, остановившись. Матвей выпрямился, вытер лицо рукавом. Посмотрел туда, куда глядел Егор. В стороне, у самой межи, стояла телега. Возле неё — Прохор, мужик лет сорока, широкий, как печь, с красным от злости лицом. А перед ним, сжавшись в комок, сидела на земле молодая женщина. Совсем девчонка — лет восемнадцать, не больше. В ситцевом платье, босоногая, с растрё

Рассказ. Глава 6. Октябрь выдался сырой. Дожди шли день за днём — мелкие, занудные, осенние, — и небо стояло серое, низкое, без единого просвета . Земля размокла, дороги развезло, и по улицам текли ручьи — грязные, холодные, с прошлогодними листьями. Пахло прелью, мокрой соломой и дымом. Дым стоял над селом с утра до вечера: топили сырыми дровами, и они не горели, а тлели, и от них было больше чада, чем тепла. Настя работала на току. Молотили — вручную, цепами, — потому что машины не было, а та, что была, стояла разобранная с прошлой зимы. Работа была тяжёлая: поднять цеп, ударить по снопу, перевернуть, ударить снова. Двенадцать часов. Восемнадцать баб на весь ток. И над всеми — серое небо, и под всеми — мокрая земля. Она возвращалась домой затемно. Мокрая, грязная, с соломой в волосах, с руками, которые не разгибались. Она входила в дом, ставила в угол цеп, снимала платок, тулуп, садилась на лавку — и сидела так минуту, две, три, прежде чем встать и затопить печь. Иногда

Рассказ. Глава 5. Лето сорок третьего года началось с жары. Уже в конце мая снег сошёл окончательно, и земля — мокрая, тяжёлая, холодная — начала парить. Потом ударило солнце. День за днём, неделя за неделей, без облаков, без дождя. В июне трава поднялась в пояс, и луга за рекой зацвели так дружно, как не цвели давно: клевер, донник, ромашка, колокольчики, тысячелистник. Над ними гудели пчёлы, и этот гул стоял над полем с утра до вечера — ровный, тёплый, живой. Пахло мёдом и полынью. Полынь в тот год вымахала высокая, в рост человека, и стояла по межам, по обочинам, у самой заводи — серая, мохнатая, горькая. Быстрица обмелела. Лето было сухое, и река ушла в берега, обнажив песчаные косы и коряги, которые прежде скрывала вода. Заводь — глубокая, стоячая — держалась. Она вообще всегда держалась. Вода в ней была тёмная, тёплая, и по вечерам, когда солнце садилось за лес, в ней отражалось небо — сначала розовое, потом сиреневое, потом синее, потом чёрное, со звёздами. Насте шёл во

Рассказ. Глава 4. Настя уходила из Заречья в конце апреля, когда река уже вошла в берега, а земля — обсохла и запахла. Она уходила так же, как уходили все: с мешком за плечами, в отцовском тулупе, в валенках — сапог не было, — и с тетрадкой, спрятанной на груди, под рубахой. Тетрадку она взяла с собой. Она не знала, зачем. Может быть, для того, чтобы писать. Может быть, для того, чтобы было что-то своё. Сборный пункт был в Мшарах, у сельсовета. Там собралось человек тридцать — девки, бабы, несколько стариков, которых не взяли в армию по возрасту. Все стояли молча, с мешками, и смотрели на дорогу. Был серый, ветреный день. Над полями низко шли облака, и по земле бежали тени. Где-то за лесом, очень далеко, глухо постукивало — поезда. Или фронт. Никто не разбирал. Дуся пришла её провожать. Она прибежала последней, запыхавшаяся, в одном платке, и принесла узелок — варёную картошку, три штуки, и луковицу. — На, — сказала она. — Дорога дальняя. Настя взяла. Они стояли друг про

Рассказ. Глава 3 В это воскресенье в Заречье было тихо и жарко. С утра стояло то особенное, густое, медовое летнее утро, когда воздух ещё не раскалился, но уже налился зноем, и над рекой висел тонкий пар, и роса на траве была такая тяжёлая, что босые ноги сразу становились мокрыми до колен. Настя с матерью ходили в огород — полоть картошку. Груня с тех пор, как пережила зиму, работала много, но как-то иначе: не бегом, как прежде, а ровно, спокойно, будто знала, что сил у неё теперь меньше и тратить их надо с умом. Она всё ещё была худая, и виски у неё тронула седина , — но глаза у неё снова смотрели на мир, а не в пол. Настя в этом году вытянулась. Ей было пятнадцать, и она вдруг стала походить не на девочку, а на девушку: плечи раздались, руки изменились, лицо потеряло детскую припухлость и стало тоньше, резче, с высокими скулами. Косички она по-прежнему носила — обрезанные, торчащие, — но теперь это казалось не бедностью, а характером. В Мшарах она закончила семилет

Рассказ. Глава 2. В мае Быстрица вошла в берега. Половодье схлынуло, луга обсохли, и на них поднялась трава — густая, сочная, по пояс. Село запахло по-новому: не сыростью и прелью, как в апреле, а землёй, согретой солнцем, первой зеленью, черёмухой, которая ударила в цвет в конце месяца так дружно, что весь берег стал белым, будто его обсыпали мукой. Воздух над рекой дрожал, наполненный гулом — то ли пчелиным, то ли просто зноем, который уже начинал наливаться к полудню. В этой поре есть что-то, чего нет ни в одной другой поре года: всё ещё впереди, всё ещё обещано, и ещё никто не знает, сбудется ли обещание. Берёзы стоят в дымке, ещё не тёмные, а светлые, сквозные, как будто вот-вот растают. Птицы кричат громко, но как-то беззаботно, не так, как осенью. И даже вода в заводи — по-прежнему стоячая, тихая — кажется светлее, чем была. В Мшарах заканчивался учебный год. Настя Сотникова сидела на третьей парте у окна. Окно выходило на школьный двор, а за двором — на поле, а