ИРОНИЯ СУДЬБЫ.....

Глава 5. Зима шла на убыль. Февраль ещё держал морозы, но дни стали заметно длиннее, и по вечерам небо над озером долго светилось розовым и золотым, будто кто-то разводил за горизонтом большой огонь. С крыш свисали длинные сосульки, и по утрам они звенели, падая на снег. В воздухе уже чувствовалось что-то новое — слабое, едва уловимое, но оно было: запах весны, которая ещё не пришла, но уже стояла где-то за лесом, ждала своего часа. Егор перевёз Елену к себе в конце февраля. Это решение пришло само собой, без долгих разговоров. Просто в один из вечеров, когда они сидели у печи и за окном выл ветер, он сказал: — Елена. Переезжайте ко мне. Она подняла на него глаза. Не удивилась. Будто ждала этого. — А вы не боитесь? — спросила она тихо. — Чего? — Что я вам надоем. Что я не такая, как надо. Что я… — она запнулась, — что я сломанная. Он посмотрел на неё. На её серые глаза, на её тонкие руки, на её лицо, которое за эти месяцы стало живым, тёплым, домашним. И сказал прост

Рассказ. Глава 4. Осень пришла в Глубокое рано. Уже в конце августа берёзы начали желтеть, а к середине сентября весь лес стоял золотой и багряный, и озеро отражало его так ясно, что казалось, будто в воде горит второй лес — тихий, глубокий, неподвижный. По утрам над водой стелился туман, густой и белый, и в нём тонули ивы, берег и лодки, вытащенные на песок. Воздух стал холодным, чистым, пахнущим сырой землёй и грибами. Деревня готовилась к зиме: мужики чинили крыши, бабы солили капусту, и над дворами висел кисловатый, тёплый дух квашеных бочек. Егор работал. Кузница стала для него вторым домом, и он проводил там больше времени, чем в избе. Огонь в горне гудел ровно, железо ложилось под молотом, и в этом ритме — удар, ещё удар, ещё — было что-то, что держало его на поверхности. Он уже не ждал писем. Не ждал никого. Жизнь его текла ровно и медленно, как вода в озере, и он почти свыкся с этой ровностью. Почти. В начале октября председатель колхоза зашёл к нему в кузницу —

Глава 3. Дни шли за днями, и Егор начал жить. Не потому, что хотел, и не потому, что было легко. Просто иначе было нельзя. Утро всё равно наступало, печь всё равно требовала дров, а хлеб — муки. И он вставал, выходил во двор, брался за топор, за пилу, за рубанок. Руки у него были крепкие, привычные к работе, и работа спасала его больше, чем что-либо другое. Пока он строгал, пилил, приколачивал, он не думал. А когда не думал — было легче. Сначала он привёл в порядок дом . Вымел пыль, вымыл полы, вычистил печь. Выбросил старые паутины, проветрил сени, поправил ставни, которые хлопали на ветру. Вставил новое стекло в одно окно, где старое треснуло. Потом взялся за крыльцо: ступеньки подгнили, и он заменил их, вырезал новые, гладкие, пахнущие свежим деревом. Матрёна приходила, стояла у калитки, смотрела, как он работает, и в её глазах было что-то похожее на тихую радость. — Оживает дом-то, — говорила она. — Оживает. И ты, Егорушка, оживай. Он кивал и продолжал строгать. П

Глава 2. Вечер опускался на Глубокое медленно, как опускается на дно тяжёлая монета. Сначала потемнело озеро, потом потемнели крыши, потом в окнах зажглись первые огни — робкие, жёлтые, будто их зажигали с оглядкой. Егор всё сидел на лавке, не зажигая света. В доме становилось сумрачно, пыль уже не кружилась в луче, а лежала ровно и тихо, как снег. Где-то за стеной мышь скребла по половицам, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Потом скрипнула калитка. Егор поднял голову. Шаги были тяжёлые, старческие, с паузой после каждой ступеньки. Кто-то поднимался на крыльцо, долго стоял перед дверью, будто собирался с духом, и наконец постучал — не кулаком, а ладонью, мягко, несмело. — Егорушка… — послышалось за дверью. — Егорушка, ты ли это? Он узнал голос сразу. Матрёна. Соседка, жившая через два двора, старая, сгорбленная, с руками в тёмных жилах и глазами, которые всегда смотрели на него так, будто он был ей родным. Сколько он себя помнил в Глубоком, она всегда

Рассказ. Глава 1. Деревня называлась Глубокое. Отчего её так назвали, никто толком не знал. Может, из-за озера, что лежало за околицей, в низине, окружённое ольхой и старыми вётлами; может, из-за оврага, который весной наливался тёмной водой и долго не просыхал; а может, и вовсе потому, что здесь всё казалось глубже, чем снаружи: и молчание, и снега, и память. Название прилипло давно, обросло привычкой, и уже никто не спрашивал, почему. Егор шёл от станции пешком. Дорога вилась полем, потом спускалась в берёзовый колок, потом снова выбиралась на пригорок, и там, за последним поворотом, открывалось Глубокое — серые крыши, тёмные плетни, редкие дымы над трубами. Весна в тот год стояла поздняя, но уже взяла своё: снег сошёл с полей, земля парила, на обочинах пробивалась первая трава, а по лощинам ещё лежали сизые, ноздреватые остатки зимы . Пахло мокрой корой, прелым листом и холодной водой. Озеро за деревней блестело между стволами так спокойно, будто войны никогда и не было.

Глава 5. Иван вернулся в конце зимы — в феврале, когда метели уже начали выдыхаться, а по ночам ещё трещали морозы, но днём солнце уже пригревало, и с крыш свисали длинные, прозрачные сосульки, и воробьи дрались на припёке, и снег на дороге стал серым, рыхлым, будто кто-то его жевал и выплюнул. Пришёл он не сам — его привезли. На санях, с попутным обозом, что шёл из района. Бабы увидели ещё издалека: лошадь, розвальни, в них — кто-то большой, закутанный в тулуп, с серым, незнакомым лицом. И сначала не поняли, кто это. А потом Наталья — она как раз шла от колодца с полными вёдрами — остановилась, вгляделась и выронила коромысло. Вёдра покатились, вода разлилась по снегу, а она стояла и смотрела, и губы у неё шевелились, но ни звука не выходило. Это был Иван. Он сидел в санях, сгорбившись, придерживая правой рукой левую — забинтованную, в грязной, серой повязке, — и смотрел перед собой пустыми, усталыми глазами. Лицо у него было серое, осунувшееся, со впалыми щеками и какой

Глава 4. Вышли за околицу, когда уже совсем стемнело. Дорога шла через поле, потом сворачивала к лесу, и чем дальше они уходили от деревни, тем тише становилось вокруг — только шаги по стерне, только дыхание, только редкие всплески ночных птиц в камышах у реки. Луна ещё не поднялась, но звёзд было столько, что казалось, будто кто-то просыпал на чёрное небо целую горсть серебра. Иван шёл впереди, и с первых же шагов начал говорить. Говорил он всегда много, особенно когда был в хорошем настроении, — а сегодня настроение у него было отличное. Ружьё на плече, сапоги начищены, в кармане — краюха хлеба и луковица, и впереди целая ночь в лесу, с братом, с добычей, с костром. Что ещё мужику надо? — Ты видел, как она покраснела? — говорил он, оборачиваясь к Петру. — Наташка-то моя. Я говорю — давай ребёнка, а она — «рано, рано». Рано! Год живём, а она — рано. Ну не дурочка ли? А? — Он засмеялся, легко, беззлобно. — Я ей: «Натаха, ты чего? Вон у Гуся пятеро, и ничего. А мы что,

Рассказ. Глава 3. Наталья сама не заметила, как перестала выходить из дому без надобности. Прежде она была из тех, кто любит людей: забежать к соседке за солью, посидеть на завалинке с бабами, послушать, кто о чём говорит, перекинуться словом-другим, посмеяться. В ней всегда была эта лёгкость, эта молодая, озорная жилка, за которую её и любили — и Иван, и его брат, и вся деревня. А теперь она стала тихой. Не то чтобы совсем замкнулась, нет: она работала, разговаривала, отвечала, когда спрашивали, — но всё это было как-то вполголоса, будто она всё время прислушивалась к чему-то внутри себя и боялась, что это «что-то» услышат другие. Особенно боялась она Петра. Вернее, не самого Петра — она боялась себя рядом с ним. Того, что может случиться, если они окажутся слишком близко. Того, что она скажет не то. Того, что посмотрит не так. Того, что кто-нибудь — Иван, Аксинья, да хоть бы и сама Агриппина — заметит то, чего она и сама в себе не могла понять и от чего не знала, куда

Рассказ. Глава 2. Покос начался сразу после Петрова дня, когда травы на заливных лугах за рекой поднялись в полный рост, налились соком и стояли по грудь человеку — густые, душистые, переплетённые повителью да мышиным горошком. В Малиновке , это была страда не менее важная, чем жатва: без сена скотине не перезимовать, а без скотины — какая жизнь? Так что выходили на луга всей деревней, семьями, с утра до вечера, а то и с ночёвкой, потому что дальние покосы за рекой, за старицей, где трава особенно хороша, — туда и за день не обернёшься. В то утро Пётр поднялся затемно, когда за окном ещё стояла та синяя, предрассветная мгла, в которой предметы теряют очертания и кажутся больше, чем есть. Аксинья уже возилась у печи — пекла хлеб на дорогу, варила яйца, укладывала в узел соль, лук да кусок сала, оставшегося с весны. В избе пахло дымом, тестом и чем-то ещё, неуловимо домашним, тёплым, отчего у Петра на секунду сжалось сердце. Хорошо ведь живём. Тихо. Слава Богу. — Вставай,

Рассказ. Глава 1. Лето выдалось на редкость знойным. С самого Петрова дня не выпало ни капли дождя, и земля вокруг деревни Заречье покрылась сеткой трещин, словно кто-то невидимый провёл по ней плугом. Трава на лугах выгорела и поблекла, стала жёсткой, как щетина, а рожь на полях стояла низкорослая, с пустыми колосьями. Только у самого колодца, что стоял на околице, у поворота к речке, земля