Почти великолепный век Таранская империя. Султан Ахмад

Назенин-султан стояла у мраморного бортика фонтана, слушая, как вода монотонно, успокаивающе журчит, разбиваясь о камни. В её руках был шёлковый платок, расшитый золотыми нитями — подарок от брата, султана Ахмада, к празднику Рамадан. Она машинально теребила край платка, словно это простое движение могло унять ту странную, сладкую тревогу, что поселилась в её душе с тех пор, как она в последний раз увидела Али-бея. Она знала, что он снова в Мальте (столица) — до неё доходили слухи, что сын военачальника прибыл с докладом к султану. Но дни шли, а она так и не смогла увидеть его. Дворцовая жизнь текла своим чередом: приёмы, советы, благотворительные дела — всё это требовало её внимания, но мысли её были далеко. В тот день Назенин-султан решила уйти подальше от шумных залов, туда, где редко появлялись люди — в тайный сад, скрытый за высокой стеной из плюща. Этот уголок дворца был известен лишь немногим. Здесь росли редкие цветы, привезённые из дальних стран, а воздух был пропитан ароматом

Дильарам-султан находилась в покоях султана Ахмада вместе с сыном Бахрузом. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь узорчатые решётки на окнах, ложился на мраморный пол золотыми квадратами, и в этих пятнах света кружились пылинки, словно крошечные звёзды, упавшие с небес. Дильарам-султан невольно засмотрелась на них, пытаясь унять ту горечь, что с каждым днём всё сильнее сжимала её сердце. — Бахруз такой большой. Он знатно подрос, Дильарам. Моего сына ничего не тревожит? — улыбался султан, глядя на своего сына. Его голос звучал тепло, почти ласково, и от этого Дильарам-султан становилось ещё тяжелее. Она знала, что эта нежность предназначена не ей. — Нет, Ахмад, твой сын всем доволен. А вот мать его тревожит… Тревожит, что повелитель больше не смотрит на неё, не хочет быть с ней. Тревожит, что повелитель предпочитает других женщин ей, — сказала Дильарам-султан так, будто говорила о другом человеке. Она сама удивилась тому, как спокойно прозвучали эти слова, словно они принадлежали не ей,

— Сария-султан Хазрет Лери, повелитель ждёт вас и шехзаде в своих покоях. Все собрались, чтобы вас проводить, — сообщила Менекше-хатун. — Собрались они, хах! Хадиль-султан тоже там, да? Эта женщина манипулировала одним повелителем — теперь другим. Что за тварь такая! — ругалась Сария-султан, подбирая подол платья. Сегодня она и её сын, шехзаде Сурим, должны уехать в Ирдан. Султан Ахмад не медлил и был непреклонен: шехзаде Сурима никак не удалось оставить здесь, в Таранской империи, в родных краях. На душе у Сарии-султан было тяжело — словно свинцовая тяжесть легла на сердце и не давала дышать полной грудью. — Пошли, Менекше. Я хочу поскорее забыть всё как страшный сон, — вздохнула Сария-султан, глубоко втянув воздух, будто набираясь сил для предстоящего испытания. Она в последний раз шла по коридорам гарема. Всё вокруг было таким родным, что каждый камень, каждая тень отзывались в душе острой тоской. Она прошла мимо своих первых покоев — тех самых, что подарил ей покойный султан Алихан

Султан Ахмад гулял в саду со своей возлюбленной Дильарам‑султан. Она ходила, улыбалась и что‑то усердно рассказывала султану. — Ахмад, ты слышишь меня? — переспросила Дильарам‑султан. Султан не слушал её. Он был погружён в свои мысли. В его голове, помимо политических дел, была Атике‑хатун. — Я слушаю тебя, Дильарам. Говори, — отозвался султан. Дильарам‑султан встала прямо перед султаном и пронзительно посмотрела ему в глаза: — Что тревожит тебя, мой повелитель? Будь честен со своей рабыней Дильарам. Я вижу, что ты не со мной. Повелитель вздохнул. — Всё хорошо, Дильарам. Просто много дел. Мои братья со дня на день уедут отсюда. Это отнимает много сил. — Почему ты перестал мне доверять? Ты разлюбил меня? Я в чём‑то провинилась, сама того не ведая? — спросила Дильарам‑султан. — Дильарам, всё хорошо, ты просто себя накручиваешь. Не хочешь прокатиться на лошадях? Поскачем галопом по полям. Что думаешь? — сменил тему султан Ахмад. Дильарам‑султан согласилась на предложение повелителя. Они в

Лейла-султан не спала всю ночь. Она стояла у окна, вглядываясь в предрассветную тьму, пытаясь не думать о том, где Рустем-паша проводит эту ночь. Ветер шевелил тяжёлые шторы, а в груди Лейлы нарастала тяжёлая, давящая тревога. — Госпожа, Рустем-паша прибыл во дворец, — доложила служанка, осторожно заглянув в покои. — Наконец-то. Пошли немедленно к нему, — приказала Лейла-султан, стараясь скрыть волнение за твёрдостью голоса. Лейла-султан спустилась вниз по мраморной лестнице, и в этот момент во входную дверь вошёл Рустем-паша. Его плащ был слегка влажным от утренней росы, а лицо — непроницаемым. — Паша, где ты был этой ночью? — начала Лейла-султан с явной претензией в голосе. Рустем-паша медленно снял плащ, передал его слуге и лишь затем повернулся к жене: — А что такое, Лейла-султан? Вы ждали меня? — с усмешкой спросил он, сделав шаг навстречу к госпоже. Его глаза блеснули в свете факелов. — Ты, наверно, забыл, Рустем. Ты женат на сестре султана. Негоже тебе ночью бывать где-то, — отв

Дильарам‑султан сидела в своих покоях, покачивая колыбельку, в которой спал шехзаде Бахруз. Госпожа зевала — всю ночь малыш не хотел спать и лишь под утро уснул. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием младенца и мерным скрипом колыбели. Мягкий свет утреннего солнца пробивался сквозь узорчатые ставни, рисуя на полу причудливые тени. Лучи падали на волосы Дильарам‑султан, превращая их в поток расплавленной меди, отливающей золотом. — Айгуль, подойди сюда, — позвала свою служанку Дильарам‑султан, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить сына. — Слушаю, госпожа, — тут же откликнулась Айгуль‑хатун, появляясь в дверях. Её лицо выражало привычную покорность, но в глазах читалась усталость: она тоже почти не спала этой ночью. — Шехзаде, наконец‑то, уснул. Аккуратно перенеси колыбельку в детскую, — приказала Дильарам‑султан. — Ты нашла мне ещё одну рабыню? — Нашла, госпожа. Девушка умная, толковая, — сказала Айгуль‑хатун, осторожно беря колыбельку. — Умеет читать и писать на

Прошло несколько недель. К Хадиль-султан пришла ее верная Нур-калфа. — Госпожа, доброго вам дня. — сказала калфа с улыбкой. — Добрый день, Нур. У тебя улыбка до ушей, что-то хорошее произошло? — поинтересовалась Валиде-султан. — Да, моя прекрасная госпожа. Вас повелитель ждет в своих покоях. — Мой сын? Вот это прекрасная новость, Нур. Давай не будем его задерживать, пошли скорее. Хадиль-султан шла по гарему и встретилась с так «горячо любимой» ей Фатьмой-хатун. — Хадиль-султан. — поклонилась Фатьма-хатун. — Я говорила тебе не появляться у меня на глазах. Ты живешь во дворце Дениз, там и оставайся. — грозно сказала Валиде-султан. — Я и не хотела оттуда уезжать, Валиде-султан. Однако, повелитель вызвал меня и Дениз. Бехидже тоже здесь. Мы взяли ее с собой. — не поднимая глаз проговорила Фатьма-хатун. Валиде-султан смутилась. Она спросила свою калфу, но та тоже ничего не знала. — Иди за мной. Повелитель что-то придумал. Войдя в покои повелителя Валиде-султан обнаружила странную

Раннее утро сегодня началось с криков молодой султанши. Дениз‑султан рожала. В покоях царила суета: снова повитухи, снова вокруг много движения, шёпоты, быстрые шаги, звон металлических сосудов с водой. Воздух наполнился ароматами трав — мелиссы и лаванды, которые разложили у изголовья кровати, чтобы облегчить муки роженицы. Рядом со своей единственной дочерью была Фатьма‑хатун. Она держала за руку свою дочь и следила за процессом, время от времени вытирая пот с её лба мягкой тканью, смоченной в прохладной воде. Лицо Фатьмы было бледным, губы дрожали, но она старалась держаться стойко — ради Дениз‑султан. Султан Ахмад вышел из своих покоев и наткнулся на Касыма‑пашу, который сонный стоял у двери, теребя край своего кафтана. Глаза паши были красными от недосыпа, а лицо выражало неподдельное беспокойство. — Повелитель, извините за мою дерзость, но разрешите мне сегодня пройти в гарем, а конкретно — в покои моей госпожи Дениз‑султан. Я так переживаю за неё и за её ребёнка, — попросил Касы

Вдоль главных дорог натянули разноцветные полотнища: алые, золотые, изумрудные. Между ними свисали кисти из шёлка и бахрома с серебряными нитями. Между полотнищами порхали разноцветные флажки, трепещущие на лёгком ветру. На перекрёстках установили арки, увитые гирляндами живых цветов — роз, жасмина и гиацинтов. Их тонкий аромат смешивался с запахом ладана, который курился в расставленных повсюду бронзовых курильницах, создавая причудливую смесь торжественности и таинства. Фасады домов украсили флагами с геральдическими узорами, а на балконах развесили расшитые золотом покрывала и ковры с витиеватыми орнаментами. На высоких шестах укрепили фонари — днём они казались просто изящными конструкциями из резного дерева и цветного стекла, но с наступлением сумерек их зажгут, и они загорятся тысячами бликов, превращая улицы в сказочное царство света. Во дворце был большой праздник — и вместе с ним переполох. Дениз‑султани вместе с Сарией‑султан и шехзаде Суримом находились в покоях, где наряжал

Лунный свет, холодный и безжалостный, лился сквозь высокие окна дворца, рисуя на мраморном полу призрачные узоры. Лейла‑султан стояла у своего ложа, сжимая в руках тонкую вышитую ткань — подарок матери «на счастливую жизнь». В груди сжималась боль, тугая, как узел, который невозможно развязать. Завтра она станет женой Рустема‑паши. Завтра её жизнь изменится навсегда — и не к лучшему. Она не могла уснуть. Мысли кружились, как осенние листья на ветру: воспоминания о смехе, шёпоте, тайных встречах… Бехрам‑ага. Её Бехрам. Конюх с добрыми глазами и сильными руками, который умел говорить с лошадьми так, будто понимал их язык. Он был единственным, кто видел в ней не султаншу, а просто Лейлу — живую, чувствующую, мечтающую. Решившись, Лейла‑султан накинула тёмный плащ с капюшоном, бесшумно выскользнула из покоев и направилась к конюшням. Служанки спали, стража была далеко — ночь дарила ей короткую свободу. Воздух пахнул запахом сена, кожи и лошадей. Бехрам стоял у стойла вороного жеребца, попр