Личные истории: взгляд изнутри

Варваре Петровне страстно хотелось замуж. Прямо до зубного скрежета. До того, что она ночью ворочалась, смотрела в потолок и думала: «Почему? Почему все вокруг замужем, а я нет? У Люськи из бухгалтерии — муж, двое детей, ипотека. У Нины из абонемента — муж, собака, дача. Даже Аллочка, которая на полставки в читальном зале сидит, и та — замужем. За военным. Правда, он на неё орёт. Но замужем. А я — нет. И мне уже…» Тут Варвара Петровна замирала и произносила цифру шёпотом, будто пароль: «Сорок один. Уже сорок один». Жила Варвара Петровна в областном центре. Город как город — не столица, но и не деревня. Трамваи ходят, драмтеатр имеется, «Пятёрочки» и «Магниты» в изобилии. Нормальная жизнь для нормального человека. Но Варвара Петровна была убеждена, что нормальная жизнь — это для нормальных людей, а она-то исключительная. Работала Варвара Петровна библиотекарем. Любимая её обязанность — расставлять книги по алфавиту. Потому что в алфавите всё справедливо: «А» стоит перед «Б», и никакой

Всю жизнь Тамара Петровна Гущина боролась за чистоту. Не в том смысле, что мыла полы — хотя и мыла, и с фанатизмом, — а в смысле жизненном. Чтобы всё было правильно. Чтобы муж был из приличной семьи, чтобы ребёнок одет был не хуже, а лучше других, чтобы шторы в гостиной гармонировали с обивкой кресел. Чтобы соседи смотрели и думали: «Вот это культура. Вот это женщина». А напротив, через лестничную площадку, жила Анфиса Муромцева. И была она полное воплощение бескультурья. У Анфисы вечно на балконе сушилось бельё такое, что Тамара Петровна отворачивалась — растянутые трусы, лифчики в цветочек, простыни, на которых столетние кляксы не поймёшь от чего. Муж у Анфисы был — то есть его как бы не было: приходил и уходил, когда хотел, пах дешёвым табаком и невозможным одеколоном. Ребёнок у Анфисы бегал по двору в несочетаемых вещах: полосатые штаны, розовая панама, фиолетовая рубаха в горошек. И где она умудрялась находить всё это? Кот на подоконнике — облезлый, одноглазый, спал и свешивал

Ольге было семь, когда она поняла: чтобы её любили, надо быть полезной. Мама не обнимала просто так. Гладила по голове, когда приносила пятёрку. Улыбалась, когда помогала накрывать на стол. Если садилась рядом без дела — смотрела сквозь, будто её нет. Не со зла. Мама сама выросла в тяжёлое послевоенное время, когда некогда было гладить и некогда было видеть. Ольга не анализировала — дети не анализируют, они приспосабливаются. Она стала хорошей девочкой: убирала, не плакала, не просила, не мешала. Когда мама приходила с работы, Ольга уже стояла с ужином — ей было девять. И в те пять минут, когда мама говорила «ой, какая ты у меня помощница», она была счастлива. До следующего раза. К двадцати годам Ольга стала идеальной. Отличница, подрабатывала с третьего курса, помогала маме и младшему брату. Подруга звонила ночью в слезах — Ольга ехала. Коллега просил подменить — подменяла. Ей и в голову не приходило сказать «нет», потому что «нет» означало: я бесполезна. А бесполезная — ненужная.

Про измену написано столько, что кажется — нового слова уже не будет. Все схемы известны: скандал, чемодан, адвокат, делёжка квартиры, долгое молчание и новые отношения с чистого листа. Или наоборот — проглотить, молча терпеть, годами носить в себе камень, который однажды прорвётся скандалом на пустом месте. Но иногда жизнь подбрасывает такой вариант, какой ни в одном романе не придумают. Не потому что фантазии не хватает, а потому что реальность всегда сложнее любой выдумки. Вот такую историю я и услышала в Сочи, в конце октября, у тёплого бассейна. В тот год я приехала в Сочи не просто так — я решила завести традицию: раз в год уезжать отдыхать одна, без мужа. Последние годы мы живём вместе двадцать четыре на семь, и это, знаете, не романтика, а проверка на прочность. Муж работает из дома, я после восемнадцати лет в вузе пытаюсь быть домохозяйкой. Пытаюсь — это ключевое слово. Из меня домохозяйка выходит так себе. Прошлый раз я довела себя до такого состояния, что всерьёз думала:

Этот рассказ про реальную женщину, без прикрас и выдумки. Я слышала всё своими ушами, когда приезжала к гости к родителям. Давно это было, уже и бабы Гали нет. А история осталась. Баба Галя была из мира, в котором у неё всё было лучше всех. Борщ — правильнее. Внуки — умнее. Зять — трезвее. Кот — пушистее. И если кота у неё не было, то это только потому, что она не хотела — а если б захотела, кот был бы самый лучший. Ей было семьдесят, но ходила быстро, говорила ещё быстрее. Когда баба Галя входила в двери, в комнате менялось давление. Не атмосферное — психологическое. Воздух становился плотнее. Она садилась и начинала. Она не жаловалась. В этом была её главная особенность. Все нормальные бабушки жалуются: на давление, на правительство, на молодёжь, на очередь в поликлинику. Баба Галя — нет. Баба Галя рассказывала, как у неё всё хорошо. А у других — плохо. Отправной точкой всегда был борщ. — У меня борщ, — говорила баба Галя, — на свёкле. Я её тру на тёрке, обжариваю с уксусом

Валентина Петровна приходила жаловаться по вторникам. Вторник был обязательный — она могла прийти ещё и в пятницу, и в воскресенье, — но по вторникам приходила регулярно, как по расписанию. Как автобус. Только автобус молчит. Я ставила чайник, доставала печенье и слушала. Слушать — это, кстати, тоже искусство. Не все умеют. Я вот умею. Тридцать лет практики — сначала с мужем, потом без, а потом появилась Валентина Петровна, и практика продолжилась. — Понимаешь, — говорила Валентина Петровна, отхлёбывая чай, — мой муж жмот. Полный, абсолютный, клинический жмот. Не знаю, как с ним живу. — Ну… — говорила я, потому что тут больше сказать нечего. — Вот Светка, — и при имени Светки глаза Валентины Петровны загорались, как у человека, который нашёл, с чем сравнить, и теперь несчастлив, — Светке муж цветы дарит. Каждый месяц. А у меня — что? — А у вас? — Цветы в горшках. Ты представляешь? Я — женщина. Я — натура творческая. А он мне — цветок в горшке. На день рождения — цветок в горшке. На вос

Всё началось с паспорта. Не то чтобы Зина рылась в чужих вещах — она не из таких. Просто паспорт лежал на тумбочке, открытый. Виктор собирался покупать билеты в театр и забыл его, и Зина машинально — именно машинально, не намеренно, есть разница — посмотрела на дату рождения. Потом вычла. Потом пересчитала. Потом села на край кровати, потому что колени стали как у человека, который поднялся на десятый этаж пешком. Виктору был пятьдесят один. Зине — пятьдесят три. Два года. Не двадцать, не десять — два. Но Зина почему-то восприняла это не как два года, а как приговор. Вот только что она была ровесницей, женщиной в самом расцвете — а тут вдруг стала «старшей». Не намного, но достаточно, чтобы внутри что-то щёлкнуло. Зина понимала, что реакция неадекватная. Два года — это так, погрешность.Но страх — сущность иррациональная. Он не видит логику, он видит угрозы, причём там, где их нет, как параноик шифры в газетных заголовках. А страх был вот откуда. Виктор ей нравился. Не просто нравился

Зина поняла, что Виктор ей нравится, не сразу. Это было как с гриппом: сначала чесалось в носу, потом глаза слезились, а потом уже — всё, температура, постельный режим, шарф на горло. С Виктором вышло примерно так же. Сначала — просто приятный человек. Потом — приятный мужчина. Потом — последний вагон уходящего поезда, в который нужно запрыгнуть, потому что следующий прибудет неизвестно когда, а может, и вовсе не прибудет. Ей было пятьдесят три. Возраст, когда оптимист скажет «ещё всё впереди», а реалист промолчит, потому что знает, что в пятьдесят три «вперёди» — это уже не то «вперёди», что в двадцать. В двадцать «вперёди» — это дорога. В пятьдесят три — это тропинка. Узкая, петляющая, с хорошим видом, но без запасных путей. Зина долго думала, что ей и одной хорошо. Что не нужно никакого замужества, никакого мужчины, что она — самостоятельная женщина, учительница литературы с тридцатилетним стажем, мать взрослой дочери, хозяйка трёхкомнатной квартиры. Чего ещё желать? Желать, оказыва

Ну смотри, Зин, как здорово! Тебе же это платье совсем не идёт. Тут нужен хороший бюст, как у меня. А ты — плоская. На тебе оно висит, как на вешалке. А на мне — сидит! Люся стояла перед зеркалом в моём платье и сияла. Платье было тёмно-синее, трикотажное, до колен, с вырезом. Моё любимое. Я купила его три года назад — не на распродаже. Когда я надевала это платье, чувствовала ту редкую уверенность, которая приходит, когда знаешь — ты красивая. Не «хороша для своего возраста», а просто — красивая. А ещё в этом платье у меня было первое свидание с Виктором... А теперь Люся крутилась в нём перед зеркалом. Ткань натянута, как парус, вот-вот треснет. Бёдра обозначены так, что откровенней некуда. Бюст — третий размер — выпирает, как две дыни в мешке. Молния — на пределе. Последняя пуговица держится, как немец в сорок пятом: ещё секунда — и капут. Люся улыбнулась — от уха до уха, как кошка, которая нашла сметану. И вдруг начала кружиться. Люся крутится. И платье крутится. И бюст крутится.

Татьяна давно привыкла говорить всем, что у неё всё хорошо. «Всё нормально, спасибо, живу», — отвечала она на дежурные вопросы, улыбалась, кивала, будто и правда верила в эту короткую формулу. А дома, закрыв за собой дверь, снова оставалась наедине с тишиной, которая теперь казалась не просто отсутствием звуков, а чем-то тяжёлым, осязаемым. Ей было больно и грустно, но она не позволяла себе признаваться в этом даже самой себе: одиночество казалось ей каким-то неправильным чувством, почти постыдным. Мужа не стало несколько лет назад. Она пережила это — так ей казалось. Пережила, как тяжелую болезнь: поднялась, пошла дальше. Сын звонил, спрашивал, как дела, обещал приехать. Он жив-здоров, живёт далеко — у него своя жизнь, своя суета, и на него нельзя обижаться. Да она и не обижалась. Просто иногда, положив трубку после разговора с сыном, чувствовала: его голос уже растворился в тишине квартиры, а эта тишина стала ещё гуще. Как будто телефон ненадолго приоткрыл окно, а потом его снова з