Евгений Никифоров

В Откровении Иоанна Богослова есть слова, которые на протяжении веков воспринимались как один из самых таинственных образов Апокалипсиса: «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя». Долгое время эти слова естественно понимались как описание ожившей статуи, идола или некоторого сверхъестественного подобия зверя. Древний человек видел перед собой каменные и металлические изваяния правителей и богов, поэтому говорящий образ должен был казаться чем-то совершенно невозможным — чудом или демонической подделкой под чудо. Но сегодня человеческая цивилизация подошла к совершенно иной границе. Мы уже создаём не только изображения, машины и программы. Мы учимся программировать клетки, выращивать ткани, соединять нейроны с электроникой, превращать живые структуры в элементы вычислительных систем. Поэтому слова о том, что некому образу будет вложен «дух», после чего он начнёт говорить и

Христос сказал ученикам: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир». Эти слова иногда понимают так, будто сам сотворённый мир является чем-то плохим, враждебным человеку и недостойным любви. Будто земная жизнь представляет собой лишь мрачное пространство страданий, от которого верующему необходимо как можно скорее отвернуться. Но мир сам по себе не плох. В мире есть красота природы, человеческое творчество, дружба, любовь, музыка, наука, медицина, архитектура, театр, литература и искусство. Есть машины, технологии, открытия, города, книги и концерты. Есть способность человека изучать материю, создавать новое, лечить болезни, писать картины, строить дома, выращивать сады и сочинять музыку. Во всём этом проявляется удивительное богоподобие человека. Человек создан творческим существом. Он не только приспосабливается к окружающей реальности, но и преобразует её. Он берёт камень и создаёт храм. Берёт звук и создаёт симфонию. Берёт слово и создаёт рассказ. Изучает человеческо

Мы очень любим смотреть на Европу и США и говорить: вот до чего они дошли. Вот их ценности, вот их свобода, вот их мораль. Мы видим там вещи, которые действительно противоречат христианству, и начинаем чувствовать себя на их фоне почти хранителями истины. Мол, у них всё разрушено, а у нас ещё остались вера, традиции, семья, храмы, святые и память о Боге. Но тут возникает неприятный вопрос: а имеем ли мы вообще право так рассуждать? Не в том смысле, что христианин должен называть зло добром. Конечно нет. Есть грех, есть ложь, есть разрушение человеческой природы, и об этом можно и нужно говорить. Но одно дело — различать добро и зло, а другое — осуждать целые народы и на фоне их грехов объявлять себя духовно выше. Потому что, когда мы внимательно смотрим на собственную жизнь, всё становится гораздо сложнее. Мы говорим о развращённой Европе, но при этом можем спокойно жить среди алкоголизма, домашнего насилия, абортов, коррупции, воровства, унижения слабых, брошенных детей и полного равн

Открытая гордыня заметна. Человек хвалится собой, выставляет напоказ свои успехи, ищет славы, внимания, восхищения. Его могут любить миллионы, ему могут завидовать, его могут постоянно хвалить. Но обязательно найдётся и тот, кто его осудит, высмеет, раскритикует или прямо скажет: ты слишком много о себе думаешь. Получается, даже у открыто тщеславного человека остаётся какой-то внешний ограничитель. Его самолюбие постоянно сталкивается с чужим мнением. Кто-то его возносит, но кто-то обязательно унижает. Кто-то восхищается им, а кто-то не считает его вообще никем. И человеку приходится хотя бы иногда терпеть неприятную правду о себе — или хотя бы то, что он воспринимает как неприятную правду. Гораздо опаснее гордыня скрытая. Она может жить в человеке годами, никак себя не обнаруживая. Особенно легко это происходит с людьми одинокими, замкнутыми, мало общающимися с другими. У такого человека может не быть ни славы, ни богатства, ни признания, ни особых достижений. Ему вроде бы даже нечем

Смотри, когда мы говорим о распятии Христа, мы иногда слишком быстро привыкаем к самому слову “крест”. Для нас крест уже стал знаком веры, знаком храма, знаком молитвы, знаком спасения. Мы носим его на груди, видим его на куполах, целуем его, осеняем себя крестным знамением. Но если попытаться на секунду вернуться туда, в реальность Римской империи, до Евангелия, до воскресения, до христианской культуры, то крест был не святыней, а самым страшным знаком человеческой жестокости. Это был не символ утешения, а символ ужаса. Распятие было казнью не просто смертной, а показательной. Человека не просто убивали. Его выставляли перед другими как сломанное тело, как предупреждение, как вещь, над которой власть может сделать всё. И смерть на кресте была мучительной не только потому, что человек висел на гвоздях или верёвках. Медицинские объяснения распятия говорят о целом узле страдания: травма, кровопотеря, обезвоживание, шок, невозможность нормально дышать, истощение, нарушение работы сердца и

Когда в Библии говорится, что человек будет есть хлеб в поте лица, это можно понять слишком грубо. Будто Бог просто наказал человека и оставил его одного. Будто раньше Бог помогал, а теперь перестал. Но эта мысль глубже. Человек отпал от Бога, и после этого сама жизнь стала тяжёлой. Мир перестал быть таким мягким и послушным для человека, каким был в раю. Земля стала давать не только хлеб, но и тернии с волчцами. То есть сорняки, колючки, всё лишнее, что мешает доброму плоду расти. И вот здесь открывается важная вещь. Сорняк сам ничего хорошего человеку не даёт, но заставляет человека работать. Его надо заметить, вырвать, убрать, снова проверить землю. Если оставить его в покое, он начнёт забирать место у хлеба. Получается, что человек тратит силы уже не только на сам хлеб, но и на то, что мешает хлебу. В этом и есть образ падшего мира. После греха вокруг человека появляется много лишнего, тяжёлого, мешающего. Жизнь уже не идёт чисто и просто. В неё входит сопротивление. Земля сопротив

В моём понимании есть два разных состояния грешника. Один человек согрешил — и он понимает, что согрешил. Ему больно, ему стыдно, он может злиться на себя, мучиться, переживать и думать: “Господи, ну как же я опять так сделал?” Он падает, но он хотя бы видит, что упал. А есть другой грешник. И вот он более неисправим. Даже не потому что он внешне какой-то изверг. Он может быть приятный, успешный, красивый, умный, уважаемый, с деньгами, с положением, с красивыми словами про любовь, свободу, успех, развитие, самоценность и всё остальное. Но внутри у него происходит непонятное: он грешит и не видит, что грешит. Более того, он ещё и считает это нормальным. “А что такого?” — вот это, наверное, одна из самых частых фраз таких людей. Потому что простой грешник хотя бы плачет. А этот гордится. И вот в чём дело. Когда Христос говорил, что пришёл призвать не праведников, а грешников к покаянию, речь шла не о том, что Ему ближе по духу какие-то особенные “морально испорченные” люди. Нет. Речь о т

Есть одна очень опасная ошибка, которую человек может совершить перед браком. Она не всегда распознаётся как грех. Иногда она даже кажется чем-то благородным. Человек думает: «Ну, может быть, я привыкну», «может быть, я смогу потерпеть», «может быть, любовь придёт потом», «он же хороший», «мне его жалко», «нельзя же так просто причинять боль», «вдруг это мой крест». И это может выглядеть очень по-христиански. Разве христианство не учит терпению? Разве любовь не должна всё покрывать? Разве человек не должен жертвовать собой ради другого? Разве Христос не страдал? Да, христианство действительно учит терпению. Но оно не учит лжи. Оно учит жертвенности, но не учит вступать в брак из страха. Оно учит нести крест, но не учит называть крестом то, что человек сам на себя надевает из жалости, вины или внутреннего принуждения. Терпение должно быть внутри любви, а не вместо любви. Это очень важная разница. Одно дело, когда человек любит, выбирает, хочет быть рядом, видит в другом свою будущую жен

Есть состояния, которые человек долго не решается назвать своими именами. Он оправдывается: «Это просто трудный период», «надо потерпеть», «любовь всё выдержит», «в отношениях всем тяжело», «я не имею права причинить боль другому». И вроде бы в этих словах есть что-то правильное, христианское. Но иногда за ними прячется не любовь, а страх. Тюрьма, в которой человек остаётся потому что боится из неё выйти. Апостол Иоанн говорит: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся несовершен в любви». Эти слова звучат как утешение. Они говорят о том, что страх и любовь не могут быть одним и тем же источником жизни. Там, где человек постоянно боится, душа всё время сжимается, рядом с другим он живёт в ожидании боли, обвинения, вспышки, унижения или давления, любовь постепенно поглощается страхом. Она может оставаться в глубине души, как тихий огонёк, но она уже не преобладает в отношениях. Преобладает страх. Если человек боится, это не зна

Иногда в церковной, околоцерковной и общественной речи аборт изображается так, будто его делают в основном женщины, которые просто не хотят рожать, хотят жить для себя, веселиться, строить карьеру, получать удовольствие и не нести ответственности. Получается образ какой-то холодной, развращённой, эгоистичной женщины, которая легко и без боли убивает ребёнка, потому что он мешает её комфорту. Такие случаи, конечно, могут быть. Но если мы будем говорить только так, мы не увидим очень важной правды: за многими абортами стоит не свобода, а несвобода. Не распущенность, а одиночество, стыд, давление, брошенность, материальная тревога, жестокость мужчины, давление родственников или врачебное запугивание. И тогда православное слово должно быть очень осторожным. Потому что неточность в такой теме может добить того, кого надо было спасать. Церковь права, когда говорит: аборт — тяжкий грех. Но пастырь ошибается, если видит только женщину у двери кабинета и не видит всех тех, кто довёл её до этой