Анна Быкова | Рассказы, детективы

Первое, что Ксюша сказала мужу после родов, было: «Принеси воды». Второе: «Как он?» Третье: «Покажи». Антон принёс воды, сказал «хорошо», показал — сына завернули в полосатое больничное одеяло, он спал с видом человека, который только что закончил очень важное дело. У него было сморщенное красное лицо, тёмные волосы торчком и крошечные пальцы, которые Ксюша потрогала первым делом. Пальцы были настоящими. Антон сидел рядом на стуле — белый, с кругами под глазами, — и смотрел на сына с таким выражением, которое Ксюша раньше не видела у него. Не восхищение, не умиление. Что-то более серьёзное. — Ты в порядке? — спросил он. — Устала, — сказала она. — Но да. Они так и сидели несколько минут — она на кровати, он на стуле, сын в кроватке, — и не говорили ничего, потому что говорить было не нужно. Четвёртое, что Ксюша сказала, — это было уже вечером, когда Антон сидел рядом, держал её за руку и смотрел на сына в кроватке. — Имя выбрали? — Я думал Михаил, — сказал Антон. — Миша. — Хорошо, — сог

Дядя Коля позвонил через три дня после похорон. Лариса в этот момент разбирала вещи свёкра — Ивана Васильевича — в его кабинете. Книги, папки, старые фотографии. Работу, которую никто не просил делать, но которую надо было сделать. Она взяла трубку. — Лариса, — сказал дядя Коля — брат свёкра, которого она видела раза три за всё время. — Я хочу тебя спросить кое-что. Мне рассказывали... — он запнулся. — В общем, говорили, что Ваня последнее время был без ухода. Что к нему редко приезжали. Лариса замерла. Книга в руке — «Справочник инженера по газовым сетям», 1987 год. — Кто вам это рассказывал? — Ну... Нина так говорила. Несколько раз. Что он лежит один, что его не навещают. — Нина — это жена Ивана Васильевича? — Да. Лариса положила книгу. Медленно. — Дядя Коля, — сказала она. — Иван Васильевич прожил после инсульта в своей квартире. Его три раза в неделю навещала сиделка. Каждую субботу я приезжала сама — убирала, покупала продукты, готовила на несколько дней. Каждые две недели привози

Когда позвонил Максим, Света была на совещании. Она вышла в коридор — не потому что он звонил редко, а потому что голос у него был такой, каким не бывает в обычный день. — Света, маме плохо. Она вчера ночью упала, говорит, что сердце. Я не могу сейчас приехать, у меня объект в Туле. Ты можешь? — Что значит плохо? Скорую вызывали? — Она отказалась. Говорит, само пройдёт. Но она одна, и она звонит каждые два часа. — Хорошо. Я съезжу после работы. После работы она заехала. Валентина Андреевна лежала на диване в домашнем халате, с грелкой на груди, с видом человека, который долго ждал. Телевизор работал, на столе стояли три кружки — видимо, пила чай несколько раз. — Светочка, — сказала свекровь. — Как хорошо, что ты приехала. Мне совсем плохо. — Вызовем скорую? — Нет-нет. Они только напугают. Я таблетку выпила. Просто побудь со мной. Свет посмотрела на кружки, на включённый телевизор, на аккуратно сложенный плед рядом. Потом на свекровь — румяную, с чётким взглядом. — Хорошо, — сказала Све

Аня вошла в кафе в половине первого и увидела свекровь. Таисия Леонидовна сидела за столиком у окна с меню в руках и смотрела на дверь. Когда их взгляды встретились, на лице свекрови мелькнуло что-то — не удивление, а что-то похожее на облегчение. Как будто она боялась, что Аня не придёт. Аня остановилась на секунду. Потом прошла к столику. — Таисия Леонидовна, — сказала она. — Добрый день. — Аня, — свекровь встала, чтобы поздороваться. — Как ты? — Хорошо. — Аня села напротив. — Павел сказал, что мы встречаемся с коллегой по его проекту. Обсуждать документы. Пауза. — Я так и поняла, — тихо сказала Таисия Леонидовна. — То есть вы знали, что он нас обеих позвал? — Я знала, что приедешь ты. Он сказал мне — приходи, хочу, чтобы вы поговорили. — А мне сказал про документы. — Да. Они смотрели друг на друга. За окном шёл февральский снег — мелкий, ненастоящий. Аня взяла меню. С Таисией Леонидовной у них не было войны. Это важно обозначить сразу: не было. Была прохлада — та особая прохлада, ко

Маша нашла переписку случайно. Не специально — она вообще не имела привычки проверять телефон дочери. Катя была пятнадцати лет, умной, спокойной, и у них с Машей был договор: личное пространство — личное. Маша не читала переписки, Катя рассказывала сама, когда хотела. Телефон лежал на столе заряжаться, экран был повёрнут. Маша проходила мимо — и увидела имя в уведомлении. Не полностью, только первые слова. «Бабуля Людочка: Катюша, я понимаю тебя. Мама не всегда права, особенно когда...» Маша остановилась. Бабуля Людочка — это Людмила Ивановна, мать её мужа Сергея. Бабушка Кати по отцу. Катя жила с Машей. Сергей ушёл три года назад — мирно, без скандала, разошлись, потому что стали чужими людьми в одной квартире. Катя осталась с мамой, видела отца по выходным. Людмила Ивановна приходила иногда — на дни рождения, на праздники. Маша к ней относилась нормально: не близко, но нормально. Она не взяла телефон. Отошла от стола. Пошла на кухню, поставила чайник. Стояла и смотрела на огонь под ч

Семейный ужин в честь дня рождения свёкра Геннадия Романовича проходил у них дома. Рита накрыла стол заранее — три вида салатов, горячее в духовке, пирог с яблоками, который она пекла первый раз в жизни и который, к её собственному удивлению, получился. Муж Андрей помогал — нарезал, носил, убирал упаковки. Они неплохо работали вместе на кухне. Гостей было немного: сам Геннадий Романович с женой Ниной Степановной, его сестра с мужем и тётка Андрея — Галина Романовна, женщина шестидесяти пяти лет, незамужняя, с твёрдыми взглядами на всё. Нина Степановна — свекровь — приехала первой. Помогла расставить тарелки, похвалила пирог, спросила, из какой муки. Всё было хорошо. Первый час ужина прошёл спокойно. Подняли тост за Геннадия Романовича, он растрогался, рассказал анекдот из молодости — длинный, с несколькими поворотами, все уже слышали, но смеялись. Тётка Галина выпила рюмку и стала рассказывать про соседей. Сестра Геннадия Романовича с мужем обсуждали дачу. Рита убирала тарелки после пе

Катя обнаружила это в среду, когда вернулась с работы раньше обычного. Поднялась на четвёртый этаж, достала ключи, вставила в замок. Замок не поддался. Потом поддался — не сразу, с третьей попытки, как бывает, когда замок открыт изнутри. Дверь открылась. В прихожей пахло борщом. — Ой, Катенька! — из кухни вышла Лариса Геннадьевна — мать Дениса, Катиного мужа. — Я борщ сварила. Денис говорил, что ты устаёшь, вот я и подумала: заеду, помогу. Катя стояла на пороге своей квартиры и смотрела на свекровь. — Лариса Геннадьевна, — сказала она. — Как вы вошли? — Ну, Денис ключ дал. На всякий случай, — свекровь улыбалась широко, без тревоги. — Вдруг что случится, или вам надо будет кого-то пустить. Очень удобно. — Когда он вам дал? — Ну, давно уже. Месяца два назад, наверное. Я первый раз пользуюсь, честное слово. Катя разулась. Прошла на кухню. На плите стоял борщ — большая кастрюля, вкусно пахла. На столе была чистая посуда — переставленная. В раковине — вымытые кружки, но не туда, куда Катя и

Первый раз Соня насторожилась в марте. Они с Виталием ужинали, и он сказал, не отрываясь от телефона: — Слушай, ты не думала, что Кириллу, может, стоит пораньше ложиться спать? Часов в девять, а не в десять. Кирилл был их сыном, ему было два с половиной. Вопрос про сон казался обычным. — Думала, — ответила Соня. — Он не засыпает раньше десяти. Я пробовала. — Ну, может, жёстче режим. — Ты читал что-нибудь про детский сон? — Нет, просто... так логично же. Соня кивнула и забыла. Тема закрылась. Но через неделю Виталий сказал: — А ты не думаешь, что Кириллу нужны занятия? Ну, развивающие. Сейчас дети в два года уже всё умеют. — Он ходит в развивающий центр по средам, — сказала Соня. — А, ну да. Раз в неделю только? — Ему два с половиной. Этого достаточно. — Ну, может... — Виталий, — Соня посмотрела на него. — Ты откуда это берёшь? — Что — берёшь? — Эти темы. Про сон, про занятия. Ты сам об этом думаешь или кто-то говорил? Небольшая пауза. — Ну, мам звонила. Спросила, как Кирилл. Я рассказа

Первые две недели Даша держалась. Говорила себе: это временно. Говорила мужу Илье: я понимаю, твоей маме нужна помощь. Говорила свекрови Зинаиде Архиповне: конечно, живите, не стесняйтесь. И улыбалась так, как улыбаются люди, которые знают, что улыбка — это не чувство, а решение. История была простая. В начале октября у Зинаиды Архиповны в квартире прорвало трубу. Не просто прорвало — затопило соседей снизу, испортило паркет, намочило стены. Ремонт предстоял долгий. Страховка покрывала не всё. Риелтор, которому она позвонила, сказал: снять приличное жильё быстро в их городе — задача непростая. Илья сказал Даше в среду вечером: мам переедет к нам на время. Она кивнула. Потом переспросила: на сколько? Он сказал: ну, пока не найдёт что-нибудь. Она снова кивнула. В пятницу Зинаида Архиповна приехала с двумя чемоданами, сумкой с кухонной утварью и котом Борисом — пожилым, рыжим, с характером. Борис немедленно занял лучшее кресло в гостиной. Зинаида Архиповна была женщиной деятельной. Она не

Нина узнала об этом от почтальонши. Не от подруги, не от соседки — от Зинаиды Петровны, которая разносила пенсии и квитанции и в промежутках между домами успевала обработать весь посёлок актуальными новостями. Зинаида Петровна остановила Нину у калитки в четверг утром — Нина как раз выходила за молоком — и сказала скорбным голосом человека, исполняющего долг: — Нина, ты прости, но я скажу. Говорят, у вас с Витей нелады. Что ты ему изменила. Что Витина мать чуть ли не сама видела. Нина остановилась. — Кто говорит? — Ну, люди. Слух идёт. Катерина из восьмого дома спрашивала. Говорит — Нина вроде хорошая была, а вон как вышло. Нина поблагодарила, дошла до магазина, взяла молоко. На обратном пути шла медленно. Витина мать — Клавдия Фёдоровна — жила в трёх улицах, в том же посёлке, где Нина и Витя снимали дом третий год. Клавдия Фёдоровна была женщиной заметной: крупной, громогласной, с мнением обо всём и привычкой это мнение высказывать там, где её никто не спрашивал. Нину она не любила с