Место, где пахнет горячим хлебом

— Опять ты их купаешь, — сказала Ира с порога. Тамара не сразу повернулась. Пульверизатор шипел в руке ровно, послушно, как маленький утюг с паром. На листьях спатифиллума собирались капли, стекали к черешкам, одна упала на подоконник и оставила круг на белой краске. — Не купаю, а освежаю, — ответила Тамара. — У тебя на работе всё в пыли, наверное, а у меня дома лист должен дышать. Ира сняла ботинки и остановилась в коридоре с двумя бумажными пакетами. Из одного торчали рулоны плёнки и малярный скотч, из другого выглядывали три небольших горшка, обёрнутые газетой. Ремонт у неё затянулся, мастера сняли старые обои и пропали на два дня. Цветы она хотела оставить у матери до конца недели, пока в её квартире не перестанет летать строительная пыль. — Мам, у тебя мошки. — Где? Ира поставила пакеты на табуретку и подошла к окну. Тамара уже увидела сама. Над горшком с антуриумом поднялись две чёрные точки, как мелкий сор, который вдруг оказался живым. Они сделали неровный круг над мокрой землё

— А помните, как мы план на ноябрь закрывали и ночевали прямо в отделе? Все засмеялись сразу, будто ждали этой фразы. Вера только повернула голову к окну. За стеклом темнел двор дома культуры, на мокром асфальте стояли две машины, и от их фар белели низкие стволы лип. Галина сидела между бывшей табельщицей Раей и Славой из снабжения. Стол поставили буквой П, как когда-то в заводской столовой на праздники. На клеёнке лежали нарезанный хлеб, сыр, огурцы, бутылки с минеральной водой. В углу, возле батареи, гудел старый холодильник с тортом. — Не жизнь была, а работа, — сказал Слава и поднял пластиковый стаканчик. — Сейчас такого нет. Сейчас каждый сам за себя. — А мы были как семья, — подхватила Рая. — Правильно, Галя? Галина кивнула. Её уже несколько раз называли Галей, как в молодости, и каждый раз это звучало приятно и немного неправильно. В зеркальной стенке шкафа напротив отражались женщины в нарядных кофточках, мужчины с редкими волосами, пустые места между стульями. На этих местах

— Мам, ты только не начинай меня мирить. Просто скажи ему, что я завтра не приду. Лида стояла у плиты и держала крышку от сковороды на весу. Крышка была горячая, через прихватку тепло всё равно пробивалось к пальцам. На сковороде шипел лук для гречки, телефон лежал на подоконнике, включённый на громкую связь. — Куда не придёшь? — спросила Лида. — К нему. Он же опять через тебя спрашивал, когда я заберу коробки из гаража. Вот и скажи, что не приду. Пусть сам их вынесет, если ему мешают. Лида прикрыла сковороду, но криво, и пар пошёл к окну. На стекле выступило мутное пятно. — Света, я не могу так сказать. Он спросил про субботу. — Ну вот и ответь. — Ответь сама. В телефоне помолчали. Лида даже услышала короткий шорох, будто дочь закрыла трубку ладонью и сказала кому-то в комнате подождать. — Мам, ну опять ты. Мы же договорились, пока он не извинится, я с ним не разговариваю. Лида не помнила, чтобы она договаривалась. Договорились Света с Игорем, каждый отдельно и каждый с ней. После лет

— С накопительного счёта не трогаем, Сергей Николаевич? Елена стояла рядом с мужем у банковской стойки и сначала не поняла, что молодая сотрудница обращается к нему. За стеклом мигал номер их талона, в углу кто-то спорил с терминалом, принтер у соседнего окна выплёвывал листы с коротким сухим треском. Сергей чуть наклонился к круглому отверстию в перегородке. — Нет, оттуда не надо. Сказал он это так буднично, словно речь шла о верхней полке в шкафу, куда они редко заглядывали, но оба знали, что там лежит. Елена посмотрела на него сбоку. На виске у Сергея тонко торчала серая прядь, которую он утром пригладил мокрой ладонью и всё равно не уложил. В руке он держал паспорт раскрытым на странице с фотографией. Они пришли перевыпустить его карту, потому что старая перестала читаться в магазине. Дело было пустяковое, и Елена пошла с ним только потому, что после банка собиралась зайти в аптеку и на рынок за клюквой. — Какой ещё накопительный? — спросила она не громко. Сотрудница подняла глаза.

— Удали меня, пожалуйста. Сообщение пришло утром, когда Галя вынимала из салатницы последнюю ложку вчерашней мимозы. Рыба уже отдала масло, слой белка стал водянистым, но выбрасывать было жалко. После юбилея у человека обязательно остаётся еда, которую никто не ест с прежним уважением. Телефон лежал рядом с хлебницей. Галя прочитала короткую фразу и сперва решила, что Лариса шутит. Вечером все смеялись, поднимали бокалы за Нину, таскали стулья из комнаты в кухню и обратно. Лариса сама стояла в середине, возле Нининого сына, держала букет так, будто ей поручили важное дело. Когда Валя крикнула, чтобы все собрались для фотографии, Лариса не отказывалась. Даже поправила воротник на зелёной блузке и сказала Гале, чтобы та не щурилась, а то выйдет как строгая заведующая. Галя открыла снимок. Получились они хорошо. Нина в светлом платье сидела за столом, на плечах у неё лежал тонкий шарф, который подарила сестра. По бокам стояли женщины из их старой бухгалтерии, уже давно не бухгалтерии, пот

На экране мигало чужое имя. Не человеческое, а телефонное, составленное из английских букв и цифр. Всё равно Валентина узнала его сразу. У соседа Димы такая манера была во всём. Назвать сеть не «квартира сорок два», а как-нибудь будто для чужого глаза. Телефон его жены назывался почти так же, только в конце стояла двойка. Валентина сидела за кухонным столом в очках для близи и смотрела в приложение роутера, которое ей поставила дочь. Дочь тогда сказала, что теперь всё просто. Видно, кто подключён, можно даже блокировать. Валентина кивнула, но ни разу туда не заходила. Интернет работал и работал, чего к нему лезть. Залезла потому, что утром завис разговор с поликлиникой. Медсестра на экране открывала рот, потом застывала с поднятой рукой, будто просила подождать. Валентина сначала решила, что виновата поликлиника. Потом увидела, что телевизор в комнате сам подгружает обновление, выключила его, а связь всё равно прыгала. Тогда она вспомнила про приложение. Подключённых устройств оказалос

— Мам, давай договоримся без обид. Эта фраза всегда означала, что обида уже приготовлена и стоит на столе третьей тарелкой. Лена сказала её негромко, пока разрезала шарлотку. Нож скрипнул по стеклянной доске, крошки прилипли к влажному яблоку. Сын сидел у окна, вертел в пальцах ложечку. Взрослый мужчина, виски поседели, а ложечку крутил так же, как в школе крутил карандаш перед контрольной. — Что опять случилось? — спросила Нина. — Ничего не случилось, — быстро сказал Олег. — В том-то и дело. Лучше заранее. Лена положила ей кусок пирога и не села. — Мы подумали, тебе пора перестать ездить самой. Нина посмотрела на дочь. Потом на сына. На кухне стало слышно, как холодильник щёлкнул и снова замолчал. — Почему? — Мам, ну возраст. Сказали бы, что она выехала на встречную, задела бампер во дворе, перепутала педали, не заметила ребёнка у перехода. Было бы страшно, но понятно. А тут одно слово положили перед ней, как справку из поликлиники. — Мне семьдесят два, — сказала Нина. — Я в курсе. —

Колышек вошёл в землю легко, будто место давно ждало, когда его отметят заново. Валентина постояла над ним, опираясь ладонью на черенок тяпки, и только потом поняла, что задержала дыхание. Старые гряды лежали перед ней длинными тёмными полосами. Отец когда-то делал их на шаг шириной и на всю длину огорода, чтобы проходить мотоблоком по краю. Мотоблока давно не было, отец ушёл ещё раньше, а полосы оставались, как будто земля тоже не любила перемен. Валентина наклонилась выдернуть пучок мокрицы у моркови. Колени сразу напомнили про прошлое лето, когда она после прополки сидела прямо на дорожке и не могла понять, как подняться без чужой руки. Тогда она сказала себе, что просто день был тяжёлый. Потом был второй такой день, третий, потом она стала носить воду не по два ведра, а по одному, но ходок выходило вдвое больше. На соседнем участке хлопнула калитка. — Валя, ты чего там меряешь? — крикнул Гриша через сетку. Он нёс доску под мышкой и щурился от солнца. — Огород, — сказала Валентина.

— Мам, ты только не сердись, — сказала Катя, и по этой фразе Тамара сразу поняла, что речь пойдёт не о здоровье и не о внуках. Она держала телефон плечом, а перед собой раскрыла тетрадь в клетку. На столе лежали квитанции, чек из продуктового и листок из поликлиники с двумя названиями лекарств. Один препарат она должна была купить ещё весной. Врач тогда сказал спокойно, без испуга. — Не срочно, но лучше не тянуть. Тамара и не тянула. Она просто откладывала. Сначала до пенсии, потом до Мишиной получки, потом до того понедельника, когда станет посвободнее. Понедельников за лето набралось достаточно, чтобы листок потемнел по сгибу. — Я слушаю, — сказала она. — У нас поездка срывается. Не прямо поездка, база под Псковом на выходные. Скидка хорошая, дети так просились. Нам бы тысяч семь до следующей недели. Я отдам. Тамара посмотрела на последнюю страницу тетради. Там стояли строчки за август и сентябрь, ровные, почти бухгалтерские. Миша, колонки. Катя, база. Миша, резина. Катя, куртка Лёше

— Вы же в прошлый раз заранее оставляли, — сказала девушка за кассой и тут же поняла, что сказала лишнее. Зоя уже протянула карту. Карта была новая, с блестящей синей птицей в углу, ей выдали такую вместо старой, потёртой, и она всё ещё каждый раз вставляла её не той стороной. Рядом, у витрины с пирожными, Люба застегивала сумку. Рита искала в кошельке мелочь на гардеробный жетон, хотя гардероба в этой кулинарии не было уже второй год. — Что оставляла? — спросила Люба. Девушка покраснела и посмотрела на Зою. — Ничего, — сказала Зоя. — Это она про другое. — Я не у неё спрашиваю. Люба говорила негромко. Так она всегда говорила, когда сердилась, и от этого становилось не легче, а хуже. В школе она могла одним тихим «достаточно» остановить девятый класс. Зоя помнила это с тех времён, когда сама бегала к ней в учительскую жаловаться на сына, который не хотел читать Тургенева. Кассирша сжала чек. — Там было внесено. За чай и салат. Я думала, вы знаете. Рита перестала звенеть монетами. За сте