Место, где пахнет горячим хлебом

— Мам, ты это куда собралась? Света остановилась в прихожей с пакетом у колена. В пакете лежали творог, батон и две коробки таблеток, которые она купила по дороге, хотя Нина не просила. На тумбочке звякнули ключи от машины. Нина как раз застёгивала ремешок на чёрной туфле. Ремешок не попадал в дырочку, палец соскальзывал, и от этого занятие выглядело более тайным, чем было на самом деле. — В Дом культуры, — сказала Нина. — На концерт? — На занятия. Света посмотрела на туфлю, потом на юбку до колена, которую мать вытащила из дальнего конца шкафа. Юбку она помнила. Нина надевала её лет десять назад на чей-то юбилей и потом убрала, потому что Николай уже болел и они никуда почти не ходили. — Какие ещё занятия? — Танцы. Света улыбнулась коротко, как улыбаются чужой неловкой шутке. Потом увидела, что мать ждёт ответа всерьёз. — Ты мне не говорила. — Я и сама не знала, останусь ли. — Мам, ну какие танцы. В этой фразе не было злости. Было то же удивление, с каким Света находила у матери на по

— Отойди, пожалуйста, ты меня светишь, — сказал Кирилл. Зина подняла голову к длинной лампе над столами. Светила лампа, не она. В компьютерном классе дома культуры было жарко, окно открыли только на узкую щель, и за стеклом хлопала плохо закреплённая вывеска кружка. Кирилл сидел рядом, худой локоть у края коврика, и не отрывался от экрана. — Я мышь не трогаю. — Не ты, ба. Твой персонаж. Видишь, стоит возле меня. На экране, где Зина и без того видела слишком много мелкого сразу, её человечек в синем плаще топтался у каменной стены. Кириллов человечек прятался рядом в тёмном проходе. Сверху на них надвигались красные точки. — Мне бы кто сказал, куда отойти, — сказала Зина. — К своей башне. Нет, не туда. Башня слева. Левой кнопкой, ба. Она нажала правой. Человечек пошёл в другую сторону и почти сразу упал. Экран потемнел, а Кирилл со звуком втянул воздух, как будто она пролила чай ему на тетрадь. — Всё, меня нашли. — Из-за меня? Он хотел сказать быстрое мальчишеское «ну да», но сдержался.

— Мам, ты опять всех кормишь? Лидия не сразу повернулась. Она стояла у плиты с половником в руке и смотрела, как по поверхности щей расходится красное масло. На сковороде под крышкой доходили котлеты. На подоконнике, где обычно лежали её очки и квитанции за свет, стояла стопка глубоких тарелок. Оля вошла на кухню в босоножках, которые всегда снимала только после второго напоминания. За ней в коридоре Андрей задел плечом складной стул, поставленный у стены, и стул с сухим щелчком раскрыл одну ногу. — Что значит всех? — спросила Лидия. — Я видела листок на доске у лифта. Воскресный обед, квартира тридцать шесть. Четыреста рублей. Мам, ты серьёзно? — Триста пятьдесят, — сказала Лидия. — Кто-то добавил карандашом. Потом сотру. Андрей заглянул в кухню. В футболке, с ключами от машины на пальце, он выглядел здесь временным человеком, хотя вырос за этой стеной и в детстве ел суп прямо с хлебной коркой, которую мать резала ему толще, чем Оле. — Тебе заняться нечем? — спросил он. — Посторонние

У дверцы двести шестнадцатой они столкнулись чемоданами. Вера держала свой маленький серый чемодан перед собой, как щит, а женщина в льняной куртке тянула за собой сумку на колёсиках и ещё несла пакет с персиками. — Простите, — сказала женщина. — Я сюда. — И я сюда. Они посмотрели на номер. Цифры были прикручены к дверце чуть криво, шестёрка темнела у края, будто её часто задевали плечом. — Наверно, вы ошиблись палубой, — сказала Вера. — Я вообще всё могу, — женщина сразу улыбнулась. — Но билет читать пока умею. Она вынула из кармана сложенную бумагу, потом очки. Пока надевала очки, пакет с персиками поехал вниз, один персик выкатывался к порогу. Вера подняла его и протянула. На бумаге у женщины стоял тот же номер. Проводница пришла не сразу. До этого они успели постоять в проходе, пропустить мужчину с кофром, девочку с надувным кругом и пожилую пару, которая двигалась медленно, но вместе, точно боялась потеряться в узком коридоре. — После замены судна рассадка съехала, — сказала прово

На остановочном столбе бумагу прибили не кнопками, а двумя скобами, ржавыми после дождя. Бумага была обычная, из районной администрации, с ровными строками и печатью внизу. С первого августа автобус Сосновка — районный центр отменяется. Ниже говорилось про низкий пассажиропоток. В последнем предложении маршрут был назван невостребованным. Раиса прочитала объявление дважды. Потом отступила к канаве, потому что к столбу подошла Галя Дьякова с палкой и сеткой для аптеки. — Это как это невостребованный? — спросила Галя. — Я на нём двадцать лет в больницу ездила. — Не двадцать, — сказал Федя из соседнего дома. — Двадцать три. С тех пор как старый мост закрывали. Галя сердито повернулась к нему. — Тебе бы всё считать. — А им не считать? Раиса молчала. Раньше на остановке она сразу видела рейс. Не автобус даже, а людей, которые должны были войти. Галя по средам к кардиологу или за лекарствами, Федя в райцентр за запчастями, две женщины с рынка с клетчатыми сумками, школьники после девятого кл

— Раму берёте или просто так смотрите? Картина стояла на земле между керосиновой лампой без стекла и стопкой журналов. По низу рамы шла трещина, холст был не холст, а серый картон, прихваченный сзади мелкими гвоздиками. Тамара уже сделала шаг дальше по ряду, где продавали чашки без блюдец и советские ёлочные игрушки, но вернулась и присела, придерживая сумку на колене. На картине был двор. Небольшой, замкнутый тремя стенами, с тёмным прямоугольником арки, с водосточной трубой у пятого подъезда, с бельевой перекладиной и короткой тенью от козырька. Людей художник не написал. Только в одном окне белело что-то неровное, будто занавеску наспех зацепили за гвоздик. Тамара знала эту занавеску. Это была не занавеска, а мамина скатерть с красной каймой, которую повесили на кухонное окно, когда прежнюю штору прожгли утюгом. — Сколько? — спросила она. Продавец поднял глаза от коробки с чайными ложками. — Пятьсот. Рама почти целая. — Мне рама не нужна. — Тогда триста, если без разговоров. Она отд

— Не пугайтесь, это шкаф, — сказала женщина за столом. Зоя Петровна вздрогнула всё равно. За её спиной хлопнула дверца, обыкновенная белая дверца с папками и коробками батареек, а звук вышел такой плотный, будто кто-то ударил доской по полу. — Слишком громко? Зоя Петровна кивнула и не сразу поняла, что кивнула не врачу, а всему кабинету. Шуршала бумага под локтем. Где-то в коридоре кто-то смеялся. На подоконнике тихо, но настырно работал маленький вентилятор. Всё это годами существовало рядом без неё, а теперь разом полезло в уши. Специалистка щёлкала мышкой. Зоя Петровна услышала каждый щелчок. — Первые дни тяжёлые. Мозгу надо заново учиться отбирать лишнее. Не носите сразу с утра до ночи, делайте перерывы. Ира стояла у двери, прижав сумку к животу. Раньше Зоя угадывала её слова по губам и по тому, как дочка поднимала брови, когда сердилась. — Мам, ты меня слышишь? — спросила Ира почти шёпотом. Зоя услышала. Не общий смысл, не обрывок, не догадку по лицу, а все четыре слова. У Иры гол

Слова «закрыть» в бумаге не было. Было написано мягче — «передать фонд в районное хранение, помещение использовать по решению администрации». Вера Васильевна дочитала до подписи, сняла очки и положила их на край стола. На пыльной поверхности остались две светлые дуги. За перегородкой щёлкали клавиши. Никита Сергеев сидел у старого компьютера в читальном углу, согнувшись так, будто хотел спрятать от неё не экран, а весь свой затылок. Один наушник болтался у него в ухе. Второй он вытащил после её замечания ещё в начале часа. — Никита. Он не обернулся. — Сергеев. — Сейчас. — У тебя всегда сейчас. Он быстро ударил по клавише, снял наушник и повернулся вместе со стулом. — Что опять. Вера Васильевна подняла бумагу. — Библиотеку через месяц могут закрыть. Он посмотрел сначала на лист, потом на полки. На лице у него ничего особенного не появилось. Обычное мальчишеское лицо, чуть вытянутое после весны, с прыщом у губы и волосами, которые он всё время убирал из глаз. — А компьютер куда? — Вот и

— Валера, ты что, решил последним войти. Виктор Соколов остановился в дверях малого зала. Женщина с седыми волосами, собранными в узел, уже тянулась к нему через проход между стульями. На груди у неё была приколота бумажная ромашка с цифрами выпуска, лепестки чуть загнулись от пальцев. — Том, постойте, — сказал Виктор. Он сам удивился, что назвал её так. Имя осталось от телефонного разговора, короткого и бестолкового. Полчаса назад братов телефон зазвонил в ящике кухонного стола. Виктор держал его включённым после похорон, потому что ещё звонили люди, которым Валерий когда-то чинил проводку, отвозил доски, обещал найти мастера. Женщина в трубке говорила громко, за её спиной смеялись и двигали стулья. — Валер, мы тебя ждём. Дом культуры, малый зал. Не выдумывай. Виктор успел сказать, что он не Валерий, но связь оборвалась. Он посидел перед открытым ящиком, где рядом с телефоном лежали братовы очки без дужки и квитанция за свет, потом надел пиджак и поехал. Теперь женщина держала его за

— Женщина, вы к какому окну? Нина подняла голову от талона. Бумажка, только что вылезшая из автомата, была ещё тёплая, цифры на ней расползались серым, будто их печатали не краской, а пылью. — К третьему, — сказала она. — Так третье свободно, идите. У окна уже стояла девушка с коляской, но она только пристроила сумку на сгиб локтя и покатила к выходу, колёсами задевая мокрый край коврика. В поликлинике мыли пол после утренней толпы. От санитарной комнаты тянуло хлоркой, по плитке ещё шли светлые полосы от швабры, и люди ступали осторожно, как по льду. Нина положила на подоконник паспорт и полис, чтобы оформить справку в бассейн. В соседнем дворе две женщины из её подъезда уже месяц уговаривали её ходить с ними по утрам. Тамара с четвёртого этажа даже купила ей резиновую шапочку, зелёную, с белой полосой, и сказала, что назад не примет. Нина отшучивалась, но справку всё же пришла взять. Регистраторша смотрела в экран и постукивала ногтем по клавише. — Участок шестой? — Да. — Подпишите з