МИР ИЛЛЮЗИЙ | Леся Браун

Степан Ильич сидел на табуретке в прихожей и аккуратно заклеивал подошву старого ботинка. Пенсия разлетелась за две недели: коммуналка, лекарства для жены, скромные продукты. Режим жесткой экономии стал для него привычной нормой. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник Вадим — зять, благоухающий дорогим парфюмом и самодовольством. Он брезгливо пнул ногой холщовый мешок, из которого торчали сухие дубовые ветки. — Степан Ильич, ну вы опять со своим мусором? — скривился Вадим, стряхивая невидимую пыль с модного пальто. — Весь коридор листьями засыпали. 21 век на дворе, а вы все кусты обдираете. — Это не мусор, Вадик. Это канадский дуб, правильной сушки, — спокойно ответил пенсионер, не отрываясь от ботинка. — Для бани. — Ой, да кому сдались ваши веники! — рассмеялся зять. — Это же просто ветки, пошел да нарвал! Что тут уметь? Занялись бы чем-то полезным, а то кроите копейки, смотреть жалко. Вон, устроились бы хоть охранником в супермаркет. Слова ударили хлестко. Ст

Ведро с зерном стало тяжёлым. Вроде и насыпала-то всего ничего, на самом донышке, да только руки мои совсем уже ослабли. Или голова. Или то и другое разом. Я вышла на крыльцо, и двадцать клювов повернулись ко мне разом. Борька – вожак, серый, с рыжей подпалиной на шее – шагнул первым и зашипел, хотя шипеть на меня ему незачем. Старая привычка, с детства. Тридцать два года я работала на птицефабрике «Арзамасская», и за эти годы птицу я узнала так – лучше любого ветеринара. По перу вижу, сыта или голодная. По походке – здорова или нет. По тому, как гусыня садится на гнездо, могу сказать, сколько яиц будет в этом сезоне. Но от этого знания толку теперь было мало. Пенсия – девятнадцать тысяч двести рублей. Коля умер два года назад, инфаркт, шестьдесят восемь лет, прямо у верстака – он строгал рукоятку для лопаты, и рубанок так и лежал на доске, когда я вбежала. С ним ушли его подработки – то забор кому-то поставит, то крышу подлатает. Теперь я одна в доме, который зимой жрёт газ без меры.

Двадцать тысяч восемьсот – и двадцать восемь тысяч. Две цифры, между которыми уместилась вся моя жизнь в тот четверг. Первая – пенсия, которую я получала седьмого числа на карту Сбера. Вторая – стоимость коронки на нижнюю четвёрку, которую мне назвала стоматолог Марина Андреевна в поликлинике, глядя не на меня, а в экран компьютера. Семь тысяч двести – столько не хватало. Если не есть, не платить за свет и не покупать корм коту. – Тянуть нельзя, – сказала Марина Андреевна, наконец подняв глаза. – Ещё пару месяцев – и спасать будет нечего. Придётся удалять, а потом мост. Это уже другие деньги. Я кивнула, подобрала сумку с пола и вышла. В коридоре пахло хлоркой и чужой бедой. Борис ждал на скамейке у крыльца – читал газету, купленную в киоске за двенадцать рублей, хотя я просила не тратиться на ерунду. Семьдесят два года, бывший водитель, пенсия девятнадцать с копейками. Вместе – сорок тысяч на двоих, минус коммуналка, минус лекарства от давления, минус кот Филипп, минус электричество. –

Сто пятьдесят рублей за воздушный шарик – вот во сколько обходится чужой праздник, если ты стоишь по эту сторону прилавка. Я узнала это не из интернета. Я узнала это, когда в аптеке на Советской у меня не хватило именно ста пятидесяти рублей на таблетки мужу. Стояла с пакетом, пересчитывала мелочь, а за спиной женщина вздыхала – торопилась. Пенсия девятнадцать тысяч четыреста. Пётр после инсульта – второй год в кресле, левая рука почти не работает, речь вернулась, но медленная, будто слова проходят через вату. Лекарства – восемь с половиной тысяч в месяц, и это если без ингалятора, который доктор Ильин прописал в ноябре и на который я до сих пор откладывала по рублю и никак не могла дотянуть. Двенадцать тысяч, компактный, ультразвуковой – доктор произносил эти слова через паузу, давая каждому повисеть в воздухе. Таблетки я в тот день купила – аптекарша махнула рукой: потом занесёте. А я вышла на улицу, и на столбе рядом с поликлиникой висело объявление. Простое, на четвертинке листа: «

Мне шестьдесят один, и за три недели у меня был только один заказ — собрать табуретку за тысячу восемьсот. Раньше в это время я забирала по три-четыре заявки в неделю. Плечо ноет к дождю третий день подряд, а мазь от врача — та, что действительно помогает, не дешёвый аналог, — стоит девятьсот рублей, и в кошельке этих денег пока нет. Телефон молчал так долго, что я дважды проверяла, не отключили ли мне интернет. Пенсия у меня девятнадцать четыреста. Коммуналка забирает почти пять, лекарства от давления — ещё полторы, а мазь для плеча я всегда покупала из заработка на сборке, потому что жить только на пенсию — это считать каждую копейку до вечера понедельника, а мне это надоело ещё в девяностые, когда фабрика месяцами не платила зарплату, и я разбирала соседям старую мебель за еду. Тридцать пять лет я простояла у конвейера на «Ивановомебели» — собирала шкафы-купе на потоке, по сто двадцать секунд на операцию, руки сами знали, где какой шуруп. Отец мой работал на том же конвейере до меня

Мелом на инеевой крышке морозильной камеры я вывела число: двадцать четыре тысячи. Ровно столько нужно было на декларацию и взносы, чтобы наконец продавать пломбир не из-под полы, а по-настоящему, с бумагой. Убрала мел обратно в банку из-под кофе, и тут зазвонил телефон. — Мам, привет. Слушай, у Дани репетитор по математике перед ОГЭ, нашли хорошего, но восемнадцать тысяч за курс. У нас с Игорем сейчас никак, он опять в командировке, а я всю зарплату отдала за ипотеку. Ты не могла бы? Я посмотрела на цифру на крышке камеры — двадцать четыре тысячи, из которых половина уже ушла позавчера на декларацию, вторая половина зарезервирована на взносы через две недели — и сказала то, что говорят все матери мира, когда не готовы к правде: — Оксан, я подумаю. Дай мне пару дней. Дать пару дней — значит, соврать не сразу, а с отсрочкой. Пенсия у меня восемнадцать двести. Коммуналка летом небольшая, тысячи три с половиной, но лекарства — эналаприл от давления да мазь для суставов — забирают ещё окол

Ветеринар защёлкнул чемоданчик, не глядя на меня — глядел на Стрелку. «Суставы. Курс уколов и хондропротекторы, недёшево — тысяч тридцать две наберётся». Стрелке было двадцать шесть, ровесница моего первого детского урока в этом манеже. Абонемент — тридцать восемь тысяч в месяц — должен был закрыть эту сумму день в день, тридцатого числа. Телефон зазвонил в четверг вечером, за два дня до того как деньги должны были лечь на карту. — Людмила Викторовна, занятия с детьми приостановлены до пересмотра допуска, — сказал Ковтун ровно, как человек, для которого разговор уже закончился. — Это не решение против вас лично. Против меня лично. Я тридцать лет в седле, и ни разу за эти тридцать лет фраза «ничего личного» не означала ничего хорошего. — Максим Дмитриевич, у меня послезавтра занятие с Матвеем Бахтиным. — Отмените. Медицинская комиссия и обновлённая страховка — это недели три, может, месяц. У нас была жалоба. — От кого? — Это неважно. Важно было другое: за этими тридцатью восемью тысячам

Восемьдесят тысяч рублей. Кровельщик ходил по чердаку, стучал, светил фонариком, а я стояла внизу и слушала, как с потолка капает в ведро. Спустился, назвал цифру, и я её запомнила телом – горло сжалось, пальцы стиснули наждачную бумагу, которую держала в руке. Покрытие менять целиком, сказал он, латать бесполезно, и водосток тоже, иначе по стене пойдёт. Стропила пока живые. Пока. Моя пенсия – двадцать одна тысяча четыреста. У Бориса – двадцать четыре шестьсот. Вместе – сорок шесть. Коммуналка, еда, лекарства, транспорт, мелочи бытовые – двадцать семь тысяч с лишним. Остаток – восемнадцать-девятнадцать. На бумаге – четыре месяца, но бумага не течёт, а крыша – течёт. И зуб у Бориса шатается – ходить к врачу он отказывается, говорит «само пройдёт», но я вижу, что жуёт на одну сторону. И стиральная машина гудит на отжиме так, что соседский кот сбегает. Восемьдесят тысяч – это если перестать есть, лечиться и платить за свет. То есть – никогда. Крыша текла с марта. Сначала в одном месте, по

Восемьдесят пять тысяч. Геннадий сел на табурет в прихожей, разогнул правую ногу – медленно, со стоном – и сказал: «Хирург назвал цену. Эндопротез. Восемьдесят пять тысяч с работой и реабилитацией. Без очереди – до осени. По очереди – год, может полтора». Я стояла в дверях кухни и считала. Моя пенсия – девятнадцать тысяч восемьсот. Его – двадцать одна. Итого – сорок тысяч восемьсот на двоих. Квартплата – пять триста. Лекарства – три с лишним. Еда – тысяч пятнадцать, если без излишеств. Остаток – тысяч семнадцать. Копить на операцию – пять месяцев, если не есть, не болеть и не платить за свет. То есть – никогда. Раиса Васильевна Громова, шестьдесят четыре года, бывший завхоз санатория «Лазурный», Геленджик. Тридцать два года я считала простыни, выбивала лампочки у поставщиков, ругалась с сантехниками и следила, чтобы в корпусах было чисто, тепло и вовремя. Умею починить кран, договориться с электриком и организовать переезд мебели за полдня. Не умею – сидеть и ждать. Геннадий – шестьдес