Фантазии на тему

Ларисе Михайловне было шестьдесят три, и к началу сентября она знала о школьной форме больше, чем когда-либо хотела знать. Дочь с зятем работали много, зарабатывали хорошо и к первому сентября внучку Машу собирали всей семьёй. Купили два тёмно-синих сарафана, жакет хорошей шерсти, белые и голубые блузки, удобные кожаные туфли, ортопедический рюкзак Herlitz. Лариса Михайловна подарила пенал с Тоторо и набор японских стираемых ручек, который Маша целый вечер бережно раскладывала по цветам. Даже волосы девочке перед школой привели в порядок: длинные русые пряди мастер чуть высветлил у лица. Ничего вызывающего, просто красиво. — Слишком нарядная первоклассница, — усмехнулся зять. — Я в третий класс иду, папа, — важно поправила Маша. Первые две недели прошли спокойно. Маша возвращалась довольная, рассказывала про новую соседку по парте, про Костю, который умеет шевелить ушами, и про то, что Елена Петровна уже дважды перепутала её с девочкой по имени Марина. А потом вечером сказала: — Ба, Ел

Наталья Ивановна, учительница младших классов с сорокалетним стажем, теперь носила новое, непривычное звание — пенсионерка. Носила с достоинством, как носила когда-то строгий синий костюм на педсоветы, но без малейшей радости. В ее небольшой, идеально чистой двухкомнатной квартире в типовой девятиэтажке на окраине Екатеринбурга время, казалось, загустело, как старый мед. Дни были похожи один на другой, словно страницы в неразрезанной книге: подъем в семь, завтрак, разгадывание кроссвордов в газете и бесконечные сериалы, где чужие страсти должны были почему-то заполнять пустоту ее собственных будней. Дети давно выросли, сын с семьей жил в Питере, и их общение свелось к редким звонкам по выходным. Бывшие коллеги, поначалу забегавшие на чай, теперь звонили все реже, поглощенные школьной суетой. Единственными свидетелями ее тихой жизни были молчаливые фиалки на подоконнике. Иногда, протирая пыль с книжных полок, она доставала тяжелые, обтянутые бархатом альбомы со школьными фотографиями. С

Виктор Дмитриевич Коростелев рвал и метал. Его жена, эта поганка, эта «ветреная Флоренс», эта гадюка, ушла в глухую оборону и не отвечала на звонки. Виктора страшно раздражала такая несознательность. Он не оставлял попыток дозвониться до Веры и предвкушал скорую расправу над ней. Господи, какие же дуры, эти бабы! Ни ума, ни фантазии! Обезьяны с гранатой! Ничего не могут сделать толком, по-человечески. Даже через дорогу переходить не умеют. Шлепают в своих шарфах-капюшонах, носом в телефон, а по сторонам посмотреть – где уж там! А вдруг Верка под машину попала? Да нет, он лично ее триста раз учил... Едет, наверное, еще пока в автобусе и не слышит нефига. А как услышать телефонный звонок, если телефон у Верки в чехле? А чехол – в кошельке. А кошелек в кармашке. А кармашек под змейкой в сумке. А сумка запихана еще в одну сумку, на колесиках. И пока до ушей Вериных дойдет, пока она расстегнет сумку на колесиках, вытащит из нее другую сумку, вжикнет змейкой, достанет кошелек... бррр! А вдру

Миша сидел за кухонным столом, подперев голову руками. Перед ним были набросаны почтовые конверты. Десятки конвертов. А в них письма. Глупые, восторженные, странные и смешные. Он сам их писал, с любовью запечатывал и относил на почту. И только один был без штампов и марок, и только в одном было письмо, которое было написано не им, а ему. Оно дождалось его на этом самом столе. «Миша прости, и не обижайся на меня…» Так начиналось письмо. Плохо начиналось, неправильно. И лучше бы, чтобы его вовсе не было. Но оно было. Жестокими синими чернилами по безжалостной белой бумаге были написаны не те слова, которых ждал Миша. Только раз он прочитал письмо. Всего одного раза хватило, чтобы потерять смысл последних пяти лет жизни. Трудно, больно и бестолково отобрать у человека цель и планы на жизнь, но, как оказалось, это можно сделать всего одним письмом. Миша взял трубку телефона и нажал вызов: - Мама, Здравствуй, мамочка! Можешь приехать ко мне на новую квартиру? Приезжай, пожалуйста. Да, я тут

Ветер гнал по асфальту прошлогодний лист, хрусткий и бурый, когда Мария Владимировна спешила к воротам сада «Созвездие». Утро было серым, как и ее настроение: тот самый осенний душевный перелом, когда кажется, что лето солгало, а впереди — лишь бесконечная череда коротких дней, слякоти и детских соплей белых носовых платках. Она ненавидела это время. Ненавидела, что в тридцать два ее жизнь умещалась между четырьмя стенами группы «Почемучки», вечными отчетами и мизерной зарплатой. Она была красива — это она знала точно, зеркало не лгало: правильные черты, ухоженные волосы, фигура, над которой она работала, как над проектом. Умна, начитанна. Но все это будто тонуло в море детских криков, каши на завтрак и тупого блеска в глазах мужчин, которые видели в ней лишь симпатичную воспиталку, не более. Мария Владимировна распахнула дверь, впустив с собой стужу и запах влажной земли. В группе еще никого не было, но спустя час уже царило привычное утро: взволнованные мамы, сонные дети, пахнущие ду

Одинокий пятничный вечер Сергея Платонова почти ничем не отличался от остальных дней. Разве что сегодня, в честь наступления Нового года, он устроил себе праздничный ужин. А что? Имеет полное право соблюсти традицию, чтобы почувствовать себя хотя бы ненадолго маленьким мальчиком, основной проблемой которого было окончание трансляции мультфильмов. Это сейчас в любое время дня и ночи можно в Сети найти всё, что душе угодно, а в его детстве – фигулечки с маслицем. Пропустишь мультик – и всё, жди теперь, на часы и телепрограмму поглядывай, где карандашиком время следующего показа обведено, чтобы снова клювом не прощёлкать. Мужчина достал из шкафа две тяжёлых хрустальных ладьи. Пока споласкивал и вытирал салатники, невольно вспомнил, как скривилась и возмутилась его уже бывшая возлюбленная, увидев однажды их на кухонном столе: – Серж, неужели ты хочешь вот это перед гостями поставить? Он тогда искренне не понял, в чём дело. Кажется, даже попытался пошутить, что да, вот так пустыми и постави

- Глазоньки открой! Открой глазки, кому говорят! Глазки открываем! – настоятельно теребил Святослав Аллу. Он пока не прибегал к силовым методам приведения в чувство нагулявшейся ведьмы, но они были не за горами. - Мутные очи свои миру яви! – настаивал Святослав. Алла отвечала мычанием, но в реальность возвращаться отказывалась. - Открой глаза! – терпение фамильяра небезгранично, а нервных клеток с момента явления развеселой гулены убавилось на треть. - Ну что? – выдавила из себя Алла пересохшим горлом. - Открываем глазки и приходим в сознание! – потребовал фамильяр. - Не хочу, - пробурчала Алла и повернулась на бок. - Если ты не встанешь, я оболью тебя водой. Мокрой и холодной! – Святослав приступил к угрозам. - Да! – выдохнула Алла, снова перевернулась на спину и открыла рот. - У-у, - протянул Святослав, зажимая носик лапой, - Не знаю, что вы там вкушали, но это явно было не молоко. Алла с открытым ртом издала несколько нечленораздельных звуков, видимо, требуя залить в нее чего-нибудь

Когда Вера впервые увидела будущую свекровь, ей захотелось немедленно пересмотреть решение о браке. Не потому, что она разлюбила Илью. Просто Валентина Степановна вошла в кафе, окинула будущую невестку взглядом от макушки до туфель и вместо приветствия сказала: — Тощенькая. Вера моргнула. — Здравствуйте. — Здравствуй-здравствуй. Валентина Степановна пожала ей руку, села напротив и снова посмотрела внимательно. — Руки тонкие. Таз узкий. Сыновей рожать трудно будет. Илья закрыл лицо ладонью. — Мам. — Что «мам»? Я просто говорю. Вера мысленно перекрестилась. Она была тридцатилетней женщиной, работала дизайнером интерьеров, сама платила ипотеку и вообще не считала себя человеком, которого легко напугать. Но в этот момент отчётливо подумала: «Господи. Ну и свекровь». Валентине Степановне было шестьдесят четыре. Она всю жизнь проработала фельдшером, умела поставить укол человеку, собаке и, по словам Ильи, однажды козе. Разговаривала громко, смеялась ещё громче, вопросы задавала прямо. — Гото

– Так, Катя, привал! – стараясь сохранять спокойствие, сообщил мужчина и аккуратно поставил две корзины с грибами на необыкновенно зелёный мох. – Я приметил эту сломанную ветку и вон тот пенёк ещё 10 минут назад. Этого просто не может быть, но, похоже, мы ходим кругами. – Как же не может? – с упрёком спросила девушка, сердито сложив руку на объёмной груди, словно выстраивая барьер перед своим спутником. – Коля, по-моему, пора признать, что мы заблудились, а ты понятия не имеешь, куда нам идти, чтобы выйти к машине. Зачем я только тебя послушалась? Меня же девчонки звали потусить на нормальной базе эко-отдыха, где чего только нет, а я с тобой поехала в этот дурацкий лес. – Не ругайся, Катя! В лесу это не принято! – пытался успокоить девушку Николай, но вызвал только очередную порцию брани. – Ты просто это, как его? А, вспомнила – Сусанин. В такую глушь завёл, что тут сотовый даже сигнал не ловит. Это просто треш какой-то. Коля благоразумно промолчал о том, что и компас на его смартфоне

Ты Гулю, соседку мою, знаешь, нет? Хочешь, расскажу про нее? Семья у Гули была маленькая: Олечка, подросток, и кот Мотька. Ну и сама Гуля. Внешность у нее экзотическая, восточная – приехала из Баку в Россию еще во времена СССР. За много лет обрусела, говорила без акцента и поругивалась так же, как и все коренные, местные. Девочка у нее поздняя была. Гуле уже под сорок стукнуло, когда Ольга на свет появилась. Ну ничего – вырастила, выучила. Сама знаешь, каково одинокой матери ребенка поднимать. Да еще учить в универе. Гуля на двух работах впахивала, лишь бы свою умницу в люди вывести. Игра стоила свеч – Ольга без всякого блата, на бюджетный поступила! Сама! Я же говорю – умница! Я и своему балбесу, сыну Алешке, постоянно говорила: смотри, балбес ты этакий! Девка какая у соседки! Не тебе чета! Без мамы уроков сделать не можешь, тупица ты! Но мой обормот разве мать послушает? Разве подойдет к Оле, поговорит, что там, да как, да какие книжки купить, да с кем позаниматься? Ему самое большее