Рассказы старой дамы

Вот уже пробили часы полночь, а Ирина никак не может заснуть — на душе маета. Позвонить бы сыну, вдруг у него что‑то случилось. Но время позднее, они, быть может, спят, а она зря беспокоится. Но беспокойство не проходило. Ирина всегда чувствовала, когда у сына неприятности. Ещё в детстве: набедокурит в школе — вызовут к директору, а мать уже ждёт у порога. Сын придёт, глаза прячет, а она: — Ну, что опять? — Всё нормально, мам. — А если я в школу схожу? — Ну откуда ты всё знаешь? — вздыхал он обречённо. — Ты как рентген. — Ты же мой сын. Чувствую. Давай выкладывай. И так всегда. Когда служил в армии, Ирина нашла способ дозваниваться — правда, по уставу, только в положенный час и редко‑редко. Уже после дембеля сын как‑то спросил: — Мам, как ты угадывала? Я мог сутки в наряде проторчать, никому не нужный, волком выть — и вдруг звонок. Ты всегда звонила, когда мне было совсем тошно. — Ну ты же мой, кровиночка. Я тебя на расстоянии чую. Потом сын женился. Невестка была симпатичной, но

В институте он играл в баскетбол. Римма сидела на трибунах с учебником, но не читала — считала его прыжки. Десять, двадцать, тридцать раз за игру он взлетал, и каждый раз, приземляясь, искал глазами её. Потом была армия. Она писала ему каждый день. Потом он уехал на первую вахту. Они жили в съёмной квартире, где зимой было слышно, как под полом переговариваются мыши. Римма сидела на кухне с градусником, который показывал 39,8 у трёхлетнего сына, и набирала его номер. Связь обрывалась каждые пять минут. — Я не справляюсь, — сказала она в один из обрывков связи. — У меня на работе уже третий выговор. Мама падает с ног. Найди что-то здесь, ну, пожалуйста. Он молчал. Слышно было только, как гудит ветер на том конце — там, где вышка. — Есть другой вариант, — сказал он наконец. — Увольняйся. Моей зарплаты хватит. — Мне не денег надо. Мне тебя надо. — Ну а я что, по-твоему, тут на курорте? Она хотела сказать что-то ещё, но связь оборвалась. Римма уволилась. Через месяц поняла, что говорить с

– Мама, не начинай! – резко оборвала мать Маргарита, и в голосе её дрогнула сталь. Она терпеть не могла этот разговор. Мать прикрыла глаза. Слеза, тяжёлая и медленная, скатилась по щеке и намочила подушку. – Ну, мама, – смягчилась Маргарита, хотя внутри всё ещё кипело. – Ты же знаешь, я против того, чтобы родственники работали вместе. Мать отвернула голову. Молча. Окончательно. Этот жест был красноречивее любых слов. В комнату скользнула Марина, младшая сестра. Она выглядела уставшей, но привычно собранной – вечные заботы о внуках сделали её неутомимой. – Всё, угомонила своих внуков. Спят. Мама, ты лекарства выпила? – Да, – ответила Маргарита вместо матери. – Поеду я. Завтра у Надюшки контрольная. Выпускной класс – это такая ответственность. Она повернулась к кровати: – Мама, прости меня за резкость. Мать медленно открыла глаза. В них не было обиды – только усталая нежность. – Благослови тебя господь, – прошептала она и перекрестила дочь широким, размашистым крестом. Марина хотела спро

Юля затормозила у серой панельной девятиэтажки и выключила двигатель. «Лада Гранта» противно звякнула железом и заглохла. Юля сжала руки на руле, глядя на облупившийся цоколь дома. Четыре года назад она проезжала по этому району на «Мерседесе», даже не сбавляя скорости. Теперь вот паркуется здесь. На ступеньки, чертыхаясь, девушка затаскивала коляску. Колесо застряло в выщербленной ступеньке. Юля выдохнула, вылезла из машины и молча подхватила ручку коляски с другой стороны. — Спасибо, — выдохнула девушка. — Сама бы не справилась. — А муж? — спросила Юля, помогая затащить коляску на площадку. — Не помогает? — В командировке. Перешёл на новую должность, там зарплата выше, зато мотается по вахтам. Ипотека, сами понимаете. В лифте повисла пауза. Девушка нажала на кнопку «8» и с удивлением обернулась: — Так вы наша соседка? Я Алина. Пойдёмте чай попьём, а то у меня язык без костей, а дома тишина. Юля взглянула на пустой коридор своей новой квартиры за спиной и кивнула. От одиночества хотел

Дочь укладывала в раскрытый чемодан свитер. Анастасия сидела на краю кровати и молчала, глядя, как мелькают руки девочки. Время от времени она будто хотела что‑то сказать, трогала край одеяла, но снова замолкала. — Мам, хватит сверлить меня глазами, — не оборачиваясь, сказала дочь. — Ничего со мной не случится. Я вообще не понимаю, чего ты боишься. Я же не какая‑нибудь авантюристка. Я у тебя паинька, в библиотеку хожу, а не в клубы. Она засмеялась, закидывая в чемодан косметичку, и не заметила, как мать вздрогнула — в этом смехе на секунду промелькнула та самая юная уверенность, с какой когда‑то и сама Анастасия уезжала из дома. — Паинька… — тихо повторила Анастасия. — Я тоже когда‑то была паинькой. Даже отсюда, из нашей дыры, поехала не за приключениями, а за мечтой. А мечта, знаешь, любит бить больно. Дочь резко обернулась — мать никогда не говорила о прошлом. — Ты о чём? — О том, что не зарекайся, — Анастасия встала, подошла к окну и упёрлась лбом в холодное стекло. — Когда я приеха

Семья Софии выглядела образцовой. Четырнадцать лет брака, двое детей‑школьников, совместный быт, отпуск на море раз в год и рыжий кот Барсик, которого принесла в дом ещё пятилетняя дочка. Со стороны — картинка из журнала. Но внутри уже года два, как поселилась холодная вежливость — она тянулась по комнатам, как сквозняк, который не выгнать ни пледом, ни закрытыми окнами. Александр стал задерживаться на работе без уважительных причин, на привычные шутки Софии отвечал одними уголками губ. София чувствовала что-то, но уговаривала себя: «У всех так после четырнадцати лет, это нормально». Она старалась быть идеальной — готовила его любимые пироги, напоминала детям не шуметь, когда папа устал. Но муж отдалялся, а она делала вид, что не замечает, пряча тревогу за аккуратными жестами и тихими словами. Началось всё с простуды. Александр слёг с температурой под сорок, кашлял так, что стены тряслись. София выхаживала его две недели, даже бросила на время курсы повышения квалификации. Он поправилс

Валентина проснулась от стука. Прислушалась — за окном крупные капли со звоном били по железному откосу, будто кто-то сыпал горстями мелкие камешки. Она поморщилась. Опять дождь. В этот день он всегда шёл, уже столько лет. С того самого дня она его возненавидела. Она села на кровати и на автомате принялась мять онемевшие ноги, хотя давно знала: это бесполезно. Но руки уже жили своей жизнью, повторяя утренний ритуал, будто пытались убедить тело, что оно ещё помнит, как быть живым. Опираясь на костыли, она встала. День начался. Она жила одна. Дочь приезжала часто — с продуктами, с внуками, с тревожным взглядом, который Валентина старательно не замечала. Звала к себе, но Валентина отказалась. В своей квартире было спокойнее, да и молодым своя жизнь нужна, нечего им возиться с калекой. Валентина наскоро позавтракала, но кусок в горло не лез. Дождь всё лил, и вместе с ним из памяти выползало прошлое — не всё сразу, а кусками, как обрывки старой плёнки. Она попыталась включить телевизор — то

Оксана замерла над раскрытым чемоданом, и её пальцы сами собой разжались — она выпустила край свитера, который так и не сложила. Слова вылетали неловко. Она смотрела не на отца, а куда-то в стену. — Пап, — голос дрогнул на середине, и она насильно сглотнула, — честно... я не хочу оставлять тебя одного. Тут же никого. Ты даже в магазин без меня ходишь реже, чем надо. У тебя нет друзей, ты с соседями не здороваешься, бабушки нет... Как ты будешь? — Она резко повернулась к нему, и в глазах у неё блеснуло что-то острое, почти мокрое. — Может, ну его? Ну этот институт. Престижный — и что? Я год поработаю, а потом поступлю в твой пединститут. Я серьёзно. Она сказала это, и сама испугалась собственной решимости — в груди кольнуло, будто она уже подписала отказ от мечты, но одновременно стало легче на мгновение. Олег мотнул головой, и в этом движении было что-то резкое, почти сердитое, но губы его дрогнули, когда он посмотрел на неё. — Не придумывай, — сказал он, и голос прозвучал ниже, глуш

Клавдии уже семьдесят лет. Дети, внуки, правнуки — всё как положено. Вот только со своей роднёй она не общается. С матерью, которой уже восемьдесят восемь лет, живёт сестра. Клавдия бы давно уже переступила через свои обиды и приехала к матери, но её не зовут. А через гордость свою переступить не может. С самого детства она была нелюбимой дочерью. А когда появился отчим и родилась Настасья, так вовсе стала ненужной. Про Клавдию забывали: если она сама не выходила к ужину, то и не звали. Она так голодная и ложилась спать. Клавдия помнит, как стояла в дверях и смотрела, как мать заплетает Настасье косичку. Пальцы матери двигались мягко, путаясь в светлых волосах, и она тихо напевала. Клавдия шагнула вперёд, протянула руку к маминому плечу, но та, не оборачиваясь, бросила: «Клава, воды принеси». И рука Клавдии повисла в воздухе. Когда пришло время идти в школу, её отдали в интернат. Детей оттуда забирали на выходные — Клавдию оставляли даже на каникулы. Летом — пионерский лагерь, осенью —

В комнате было сумрачно и пахло кисловатым молоком, тёплом и чем-то неуловимо новым. Андрей приоткрыл дверь бесшумно, по-воровски, но кроватка стояла в углу, и из-за кружевных бортиков доносилось то самое кряхтение. Ребёнок не спал. Он лежал, задрав кулачки к потолку, и сосредоточенно хмурился, словно решал уравнение мироздания. Лоб его морщился, потом разглаживался, пальцы то сжимались в крошечные кулаки, то распускались, как звёздочки. Андрей замер у кроватки, боясь дышать, и вдруг поймал себя на мысли, что рассматривает эти пальцы так, будто от них зависит, взойдёт ли завтра солнце. А потом малыш открыл рот — и зашёлся тонким, требовательным плачем, от которого у Андрея внутри что-то дрогнуло и перевернулось. Он не помнил, как протянул руки, как подхватил этот лёгкий, почти невесомый свёрток, — но в тот миг, когда тельце прижалось к его груди, в груди же что-то лопнуло. Тихо. Беззвучно. Как натянутая струна, которая выдержала и вдруг запела. Он вдруг остро, до ломоты в затылке, почу