Рассказы старой дамы

Людмила распахнула дверь ещё до звонка — услышала шаги на лестничной клетке. — Заходи, — выдохнула она, пряча выбившуюся прядь за ухо. — Только тихо, Лёшка уснул, наконец. Утром температуру сбивали, я как выжатый лимон. Они сели на кухне. Подруга молча разлила чай по кружкам, и какое-то время в комнате стояла только тишина — та редкая тишина, когда можно просто помолчать и никуда не бежать. — Ну давай, — подруга чуть подалась вперёд. — Я же вижу: ты когда начинаешь в кружку смотреть, как в колодец, — значит, что-то накипело. Людмила усмехнулась. В горле вдруг стало тесно. — Ты знаешь, я сейчас поняла. Мне даже жаловаться-то не на что по-крупному. Все живы, муж работает, дети сыты. А внутри — каша. Лёшка опять заболел. Больничный. С работы звонят, недовольны. У старшего в школе опять сбор на экскурсию. Там одна мамаша, Ирина, такая деятельная, что сил нет. Принесла список: «Все сдаём по две тысячи, дети поедут в музей». А я думаю: если мой не поедет, он же будет чувствовать себя белой в

Ангелина жила одна в двухкомнатной квартире, где когда-то была счастлива. Муж умер, а сын, ещё при отце, женился и съехал. Смерть мужа Ангелина переживала тяжело. Сначала казалось, что жизнь кончилась, но потом она как-то научилась жить с этой пустотой — привыкла к тишине, к тому, что никто не скрипит дверью в два часа ночи. Поначалу сын приезжал по выходным. Потом реже. А потом приехала она. Невестку Ангелина не любила. И не скрывала этого, хотя старалась держаться в рамках приличия. Женщина была шумной, яркой, говорила громко и много, и Ангелина, учительница начальных классов, привыкшая к порядку и тишине, чувствовала себя с ней чужачкой. Свекровь называла про себя невестку просто «она», но старалась не думать о ней плохо — не хотела пачкать мысли. Впрочем, и та платила ей холодной вежливостью. В тот день «она» приехала не одна. Сын сидел на кухне, мял в пальцах край скатерти и молчал. Невестка выложила на стол пакет с пряниками и зефиром — Ангелина сладкое почти не ела, но промолчал

— Лёнь, ты сегодня выходной? Съезди к бабушке. У меня отчёт горит. Накорми её, там суп на плите, я утром сварила. Пусть хоть три ложки, а? — Марина говорила в трубку, перекладывая бумаги, придерживая телефон плечом. Лёня что-то буркнул согласное. Она сбросила вызов и снова уткнулась в цифры. Четыре отчёта. Три звонка от начальства. Две чашки кофе, которые остыли и стояли нетронутыми. К трём часам она, наконец, выдохнула, откинулась на спинку стула и снова набрала сына. — Ну что? Был? — Мам, я только от вас. Мы с бабушкой сидели на кухне, она мне альбом старый показывала. Там папа в школе, в пионерском галстуке... Мам, а почему ты мне никогда про него не рассказывала? Я знаю о нём только от бабушки. Марина помолчала. Слышно было, как Лёня жуёт — видимо, догрызает яблоко. — Она его мама, — сказала Марина и даже попыталась усмехнуться, но вышло кисло. — Она лучше знает. Всё, Лёнь, я занята. Пока. Она положила трубку, но работа не пошла. Она смотрела в монитор, видела белые клетки экселя,

Зеркало в прихожей раскололось три года назад — кто-то из гостей запустил в него ботинком. С тех пор Пётр смотрелся только в левую половину, потому что в правой его лицо распадалось на две части, как будто он уже умер и его собрали криво. Сегодня из левой половины глянул старик с синюшными мешками под глазами. Седой, нечёсаный, в майке, которая была когда-то белой. Он пошевелил губами, и отражение повторило. — Петруха, — сказал он хрипло. — Ты ещё здесь? Голос сел, будто им стекло резали. Он с трудом сел на диван. Пол был усеян бутылками — зелёными, коричневыми, прозрачными. Они лежали на боку, валялись под столом, одна даже закатилась под батарею. Пётр нашарил ногой ближайшую, подтянул к себе. Пусто. Другую — пусто. Третью — на донышке что-то плескалось. Он перевернул её в стакан — вышло на два глотка. Жидкость была тёплая, горькая, отдавала уксусом. Он выпил. В голове зашумело. Стало легче ровно настолько, чтобы понять: есть хочется невыносимо. Пётр открыл холодильник. Внутри стояла

Ссора началась из‑за пустяка — Инна уже и не вспомнила бы, из‑за чего. Просто Матвей в очередной раз не подхватил её идею, а она, привыкшая, что последнее слово остаётся за ней, вдруг почувствовала, будто её не слышат вовсе. Инна ходила по квартире, нарочно задевая углы, хлопая дверцами шкафов. Матвей молчал: не из упрямства, а потому что знал: сейчас любое слово только подольёт масла в огонь. Так и легли спать, разделённые не метрами комнаты, а этой глухой, колючей тишиной. Утром Матвей решил разрядить обстановку. Встал раньше обычного, тихонько прикрыл дверь на кухню, чтобы не разбудить Инну, и принялся жарить омлет — её любимый, с зеленью. Когда она вошла, он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка получилась не виноватой, а просто тёплой: — Доброе утро, любимая. — Доброе, — коротко бросила Инна, скользнув взглядом по столу. Матвей чуть помедлил, будто хотел добавить что‑то, но вместо этого спросил: — Может, позавтракаешь? Я старался. — Это значит, что ты всё-таки сделаешь по-моему? Он вз

Василий спал плохо, но не из‑за угрызений совести. Просто в воскресенье предстояла встреча, а он, как любой слесарь с сорокалетним стажем, не любил неизвестности. Сообщение от бывшей жены пришло вчера: «Надо поговорить. В четырнадцать, ноль, ноль, как раньше». Он не перезвонил. Не спросил «зачем». Просто взял и согласился, потому что устал бегать. Он не думал, что пошло не так. Он точно знал, когда пошло не так. Перед встречей эти моменты сами всплывали в памяти, будто старые гвозди, которые стоило бы выдернуть, да рука не поднимается. В двадцать лет он хотел в художественное училище. Но отец сказал: «Слесари нужнее, кистями сыт не будешь». Василий подчинился. В двадцать два он хотел махнуть в Карелию на попутках, но Галя, его будущая жена, сказала, что беременна. Он взял её за руку и пошёл в ЗАГС. А потом понеслось: смена пелёнок, ремонт в хрущёвке. Каждое его «хочу» разбивалось о монолитное семейное «надо». На пятидесятилетие он купил себе «Ниву» — мечту детства. Галина тогда закатил

— Антон, директор зовёт на корпоратив тридцать первого. Ресторан уже заказал, — Дина задала вопрос, зная ответ, но всё равно надеясь на чудо. Она стояла в дверях гостиной, где муж, ещё в рубашке с расстёгнутым воротом, развалился на диване. Телевизор работал фоном, но Антон смотрел в телефон. Десять лет она звала его в рестораны, в гости, в кино. Десять лет он говорил одно и то же. — Ты знаешь, я устаю. Мне бы полежать, а не тащиться куда‑то. Да и ты готовишь лучше любого повара. Зачем нам туда? Он даже не поднял головы. Дина почувствовала, как внутри привычно сворачивается тугой узел — не просто обида, а усталость от этой предсказуемости. Антон работал много, возвращался поздно, целовал её в щёку машинально и сразу включал телевизор. Последний раз они говорили по душам — она не помнила когда. Дочь вышла замуж за военного и уехала пять лет назад. С тех пор Дина встречала Новый год практически одна: муж засыпал к половине двенадцатого, храпел под бой курантов, а она сидела перед нетрону

Владе как-то не везло с замужеством. В двадцать пять лет она впервые вышла замуж за любимого человека. Всё было как в сказке: он красиво ухаживал — цветы, подарки, кафе и театры. После отдыха в Турции он предложил зарегистрировать брак. Красивая свадьба, много родственников и друзей… А потом началась обычная жизнь, и сказка будто растворилась в буднях. Ни экономических, ни бытовых проблем не было, жили, казалось, Владе, хорошо. И муж, и Влада работали, денег хватало. Квартира у Влады была — досталась в наследство от бабушки. Родился сын. Муж был рад, закатил большой праздник. А через полгода объявил, что жить так больше не может. Вечно орущий ребёнок, вечные проблемы с болезнями, животом и зубами сына. «Я на это не подписывался», — сказал он буднично, будто речь шла не о семье, а о неудобном графике. Собрал вещи и ушёл. Влада долго потом прокручивала в голове те дни и с ужасом понимала, что знаки были. Он мог по три часа играть в приставку, пока она с коликами носила Максима по комнате

«Как‑так, как‑так, как‑так» — отстукивали колёса, и каждый стук отдавался в висках, будто отсчитывал секунды, которые уже не вернуть. Кира сидела в пустом купе, обхватив колени, и смотрела, как за окном мокрый пригород сменяется бесконечными полями. Тишина давила, но она боялась достать телефон — там висело непрочитанное сообщение от мамы, на которое всё равно не было сил ответить. «Как же глупо», — думала Кира. Только вчера она выбирала салфетки для банкета. Белые, с тонкой розовой каймой. Арсений тогда равнодушно хмыкнул и сказал: «Тебе виднее». Она обиделась, но промолчала. Промолчала и тогда, когда он впервые засиделся допоздна в телефоне, уткнувшись в экран с напряжённым лицом. Воспоминание обожгло. Она зажмурилась, будто могла так стереть из памяти вчерашний вечер. — Кира, нам нужно поговорить, — начал он не с порога, а уже сидя на диване. Пальцы у него дрожали, и он то и дело сжимал их в кулак, словно пытался унять эту дрожь. — Ты заболел? Что с тобой? — она подошла ближе, хотел

Вот уже пробили часы полночь, а Ирина никак не может заснуть — на душе маета. Позвонить бы сыну, вдруг у него что‑то случилось. Но время позднее, они, быть может, спят, а она зря беспокоится. Но беспокойство не проходило. Ирина всегда чувствовала, когда у сына неприятности. Ещё в детстве: набедокурит в школе — вызовут к директору, а мать уже ждёт у порога. Сын придёт, глаза прячет, а она: — Ну, что опять? — Всё нормально, мам. — А если я в школу схожу? — Ну откуда ты всё знаешь? — вздыхал он обречённо. — Ты как рентген. — Ты же мой сын. Чувствую. Давай выкладывай. И так всегда. Когда служил в армии, Ирина нашла способ дозваниваться — правда, по уставу, только в положенный час и редко‑редко. Уже после дембеля сын как‑то спросил: — Мам, как ты угадывала? Я мог сутки в наряде проторчать, никому не нужный, волком выть — и вдруг звонок. Ты всегда звонила, когда мне было совсем тошно. — Ну ты же мой, кровиночка. Я тебя на расстоянии чую. Потом сын женился. Невестка была симпатичной, но