Жить вкусно

Вот еще один декабрьский день скрылся за лесом. Еще трех часов нет, а уж на улице серо. Не увидишь как и темно станет. К вечеру погода разыгралась, подул ветер с севера, на небе все облака разогнал. Вызвездило. Звездочки, словно пчелки по всему небу рассыпаны. Месяц молодой совсем, острые рожки только торчат. В избе стало холодно. Выдуло все тепло за день. Только у печки и погреться. Скоро мать с работы придет, промерзнет вся в своем коровнике. Нина поднялась, накинула фуфайку, которая еще от бабушки осталась. Живого места на ней нет, заплата на заплате. По двору-то ладно ходить в ней, послужит еще. Хорошей-то одежды где наберешься. Платок на голову. Побежала в сарай за дровами. Дрова беречь приходилось. Летом в лес ходили с Веркой, сучки собирали. Целую поленницу натаскали. Мать радовалась. - Вот и подспорье зимой будет. Подтопок подтопить самый раз сгодится. Где дров-то напасешься. Верка с Нюськой сидели на печи. За дровами обычно Верка ходила, а в этот раз сестра пожалела ее,

Марья пригрелась у печи и даже не заметила, как задремала. Уже во сне видела она обрывки той самой первой ночи. - Марья, ладно ли с тобой. Вон как вся раскраснелась, уж не жар ли у тебя? Женщина вздрогнула от прикосновения чьей-то руки к своему плечу и открыла глаза. Сперва не могла понять, где это она, что за изба, пропахшая лошадиным потом от хомутов. Перед ней стоял бригадир и легонько тряс ее за плечо. - Ох, Петр Ефремыч, - начала она, - перепугал. Пока тебя дождалась, прикорнула тут, сомлела. Ох и на хорошем месте ты меня разбудил. Жалко прямо. - Ну уж извиняй, раз такое дело. Не знал я. А то бы дал тебе доспать да сны свои доглядеть, - с усмешкой ответил ей бригадир. - Ну а раз уж проснулась, то говори, чего пришла. Чую ведь, опять чего-то надо тебе. Марья принялась торопливо толковать, что у коров солома вся закончилась, надо с поля везти, пока все дороги совсем не передуло. Про сено так и вовсе говорить нечего. Давно уж коровы его не видят. - Вот ведь, Ефремыч, во

Так с думами о своей жизни Марья дошла до конного двора. В маленькой избушке, где хранились конские сбруи да дуги, окошко светилось желтым светом. Значит внутри лампа горит, значит кто-то есть там. Да и дым из трубы идет. Марья вошла во внутрь. На низенькой скамеечке сидел сторож и чинил сбрую. Увидев вошедшую Марью, он удивился, словно вошла не она, а какое-то привидение. - Ты что, Марья, ополоумела что ли. Такую рань пришла. Али чего стряслось у тебя? - изумился он, даже не поздоровавшись. - Бригадира застать надо. Вот и пришла пораньше. - Дак уж больно рано. Он, чай, спит еще. Садись к печке поближе, грейся покуда. Марья не заставила себя упрашивать. Уселась на скамейку, привалилась спиной к теплой печи, прикрыла глаза. И снова принялась вспоминать. Девчонка, намаявшись за день, ночью ни разу не проснулась. Спал и отец, намаявшийся еще больше. Мать встала ранехонько, спустилась с печи. Зажгла лампу в отгороженной ситцевой занавеской кухоньке. Только тогда, когда стало све

Зима в тот год выдалась снежная. Еще в ноябре закружило, завихрило снегом. Он падал на не замерзшую землю и старики говорили, что растает этот снег. Земля-то еще не промерзла. Только предсказания не сбылись. Снег не растаял. Наоборот, мело чуть ли не каждый день. На ферме бабы замучились снег разгребать, да с крыш сбрасывать. За войну стропила совсем подгнили, ремонта не видели. Вот и боялись, как бы крыша на коров не рухнула. И так чуть стоят бедные. А если еще и придавит их, то пропадут кормилицы совсем. Марья на ферме была заведующей. В самом начале войны, как всех мужиков забрали на войну, она сама вызвалась командовать фермой. На колхозном собрании так и сказала, что она из всех доярок лучше любой все про коров знает. И спорить с ней никто не стал. Какая корысть командовать, если немец прет и прет вперед и кто знает, как оно все дальше обернется. Только подруга Катерина, когда шли с собрания, высказала . - Ну и суявая ты, Марья. Куда лезешь. Нюське-то твоей еще году нету.

Прошло пять лет. Пять долгих, но прекрасных лет, которые многое изменили в жизни жителей усадьбы. В Верхних Липягах снова была весна. Пруд очистился ото льда, и в тёплой апрельской воде снова плескались золотые караси, такие же, как много лет назад, когда начиналась эта история. Старая ветла склонилась над водой, пушистые серёжки ее колыхались на ветру. Дом стоял ухоженный, сад цвел, и на крыльце уже не было видно той тревожной суеты, что царила в годы реформ. Всё улеглось, устоялось, вошло в свою колею. Николай Павлович постарел, но не сдавался. Он уже редко выезжал в поле, больше сидел в кабинете, читал газеты, писал письма. В нём не осталось прежней резкости, только усталая мудрость и любовь к семье. Он часто сидел у окна с внуками на коленях, рассказывал им сказки и учил различать птиц по голосам. Елизавета Гавриловна стала ещё спокойнее, ещё светлее. Она безумно любила своих внуков, с нетерпением ждала Агафью и Сережу из города в гости и огорчалась, что дети редко приезжают, т

Лето пролетело незаметно. В Верхних Липягах все готовились к свадьбе и одновременно тревожились. Маша не находила себе места. Она любила свою школу, своих учеников, но после замужества ей предстояло уехать в город, и школа оставалась без учительницы. Приходилось бросать начатое дело. А у нее в планах было набрать еще детей для другого класса. - Папенька, Как же я брошу свою школу. Я не могу её бросить, - говорила она отцу. - Дети привыкли ко мне, они учатся. Они надеются, что я их буду учить и дальше. Что делать, я не знаю. Хованцев подошел к дочери, погладил ее по голове и усмехнулся. - Ох, дочка, не о школе тебе сейчас думать надо, а о свадьбе, о своем приданом, да о Строганове. А ты про школу. Никуда твои ученики не денутся. Ты уже их грамоте научила и то хорошо. Ну а дальше как Бог даст. Видишь сама, в уезде женскую гимназию открывают. Кто бы раньше мог подумать, что так будет. Что барышень начнут в гимназиях учить даже в таких городках, как наш, а не в столице да в гу

Дорога от Полянских до города была долгой,. Фиску же она совсем не утомила. Лето стояло в самом разгаре: поля желтели рожью, в лесах пахло земляникой, и над дорогой кружились жаворонки, заливаясь звонкими трелями. Фиска молчала, глядя на проплывающие мимо пейзажи. Она переживала всё то , что случилось за эти дни. Вспоминала каждый миг, проведенный в огромном городе. А встречу с Полянскими она не могла вспоминать без слез. Сама познавшая нужду, голод и холод, она искренне жалела Марью Васильевну с Настей. Андрей, видя ее состояние, пересел к возчику, сел с ним рядышком и завел разговор о жизни. - Что барыня-то невеселая? - простодушно спросил мужик, взглянув на Анфису у которой глаза были на мокром месте. - Беда что ли какая приключилась? Андрей ответил, что никакой беды нет. Просто слишком много впечатлений за эти дни. Вот и не может справиться с ними. А он решил ее не беспокоить своими уговорами. Пусть сама разберется в своих мыслях. Дорога пошла лесом. Бричку качало из стороны

На стук вышла сама хозяйка. Она подслеповато щурилась на солнце и сперва не могла понять, кто же это. Андрей заметил, что она за это время постарела, только глаза оставались такими же и взгляд был теплым, несмотря на то, что не узнавала приезжих. - Марья Васильевна, - не удержался Андрей. - Вы меня не узнаете? Это Андрей Мезенцев. Помните. Гроза, Несчастный путник, которого сбросила лошадь. Ваши добрые руки, которые выхаживали меня. Она не дала ему договорить. - Андрей Сергеевич! - воскликнула она. - Я и подумать не могла, что это вы. Не забыли бедную женщину. Она смутилась от невольно вырвавшегося признания. Хотя что там скрывать. По запущенному дому и саду было видно, что семья бедствует. - Я приехал с женой, - сказал он. - Это моя Анфиса Николаевна. Фиска шагнула вперёд. Она смотрела на хозяйку, и в душе её боролись робость и любопытство. - Здравствуйте, - сказала она тихо. - Здравствуйте, Анфиса Николаевна., - ответила Марья Васильевна. - Вы прелестны. Андр

Вечер выдался тихим, тёплым. В гостиной дома на Покровской улице горели свечи, и самовар, как всегда, стоял на столе. Марья Андреевна, приехавшая проведать Анфису, сидела в кресле и перебирала свое вязание с которым редко расставалась. Андрей читал газету, а Фиска, сидевшая рядом, смотрела на огонь и думала о чём-то своём. Разговор зашёл о дальних родственниках, о тех, кого уже давно нет нет, и о тех, кто ещё живёт в глуши. - А знаешь, Андрей, - сказала Марья Андреевна, отложив вязание. - Ты ведь нам так и не рассказал толком о тех Полянских, что спасли тебя после грозы. - Я же рассказывал, тётушка, - ответил он. - Марья Васильевна и её дочь Настя. Хорошие, добрые люди. Приютили меня, выходили. Марья Андреевна задумчиво посмотрела на огонь. - А вот чего ты не знаешь, Андрей, - сказала она негромко, - что Полянские - это не просто добрые люди. Они связаны с семьей Агаши. Я, конечно, точно не знаю, но родство там определенно есть. Ведь Агашу прижил дворянин Полянский,

Маша который день уже сидела на чемоданах. Владимир Александрович в последнем письме написал, что заканчивает все свои дела в Москве и сразу же оттуда едет в Петербург за Машей, ну и за Матрешкой. Маша ждала возлюбленного со дня на день, хотя и не знала, когда же тот закончит дела свои. Может через неделю, а может через два дня. Одному Богу то известно. Матреша же потихоньку собирала пожитки барышни., чтоб потом не суетиться, собираясь второпях. Нарядов у Маши было не так уж и много. Но вот книг набралось достаточно. Две огромные неприподъемные сумки. Маша знала, что у себя в уезде ей вряд ли доведется купить все что нужно для учебы. Поэтому и ходила по магазинам, высматривала не брошки да булавки, а книги, которые ей понадобятся для работы. Маша как-то хотела убрать эти сумки в сторонку, чтоб не мешались, но даже с места сдвинуть не смогла. Матрешка тут же подскочила. - Что вы, барышня. Разве можно такие тяжести поднимать. Это ведь мы с малолетства приучены, а вам-то никак нельзя