Твоя История/Твоё Время

Женщина принимает послов Тира и Вавилона. Ей пишут цари соседних держав. Её именем переделывают храмы, стирая память о другой жене фараона. И всё это — не Нефертити. Это её старшая дочь, о которой в школьных учебниках нет ни строчки. Меритатон появилась на свет примерно в 1356 году до н. э. — почти одновременно с восшествием отца на престол. Имя её означает «Возлюбленная Атоном», и это не просто красивое сочетание звуков. Девочка родилась в тот момент, когда Эхнатон уже вынашивал план религиозного переворота, и её собственное имя стало частью пропаганды нового культа солнечного диска. За ней Нефертити родила ещё пятерых — все дочери. Мекитатон, Анхесенатон (та самая, что позже станет женой Тутанхамона под именем Анхесенамон), Нефернефруатон-ташерит, Нефернефруру и Сетепенра. Ни одного сына. Для династии, где престолонаследие традиционно шло по мужской линии, это был серьёзный вопрос. Меритатон появляется на рельефах Амарны раньше и чаще остальных сестёр. Её изображают рядом с матерью

135 тысяч французов против 114 тысяч русских регулярных войск. 587 орудий против 624. Двенадцать часов непрерывного огня. К вечеру 26 августа 1812 года на восьмикилометровой полосе от Москвы-реки до Утицкого леса лежало около 80 тысяч тел — по 40 тысяч с каждой стороны. Наполеон, повидавший десятки полей, позже признается: страшнее того, что он устроил под Москвой, у него не было ничего. Историю Бородина обычно начинают с рассвета 26 августа. Но настоящий пролог состоялся за двое суток до этого — у деревни Шевардино. Там, на насыпном пятиугольном редуте, стоял отряд генерал-лейтенанта Горчакова: 11 тысяч штыков и 36 стволов. К ним подтянули части 2-й гренадерской и сводно-гренадерской дивизий. Против этой горстки Наполеон бросил около 40 тысяч человек и 186 орудий — почти четырёхкратный перевес по людям и пятикратный по артиллерии. Редут держался до темноты. Атаки шли одна за другой, позиция несколько раз оказывалась в руках французов и снова отбивалась штыком. Кутузов приказал отвест

История, которую пересказывают уже полвека, звучит безупречно. Вечер 14 ноября 1940 года, дешифровщики из Блетчли-парка кладут на стол премьер-министра листок: сегодня ночью люфтваффе сотрёт Ковентри. Черчилль читает, молчит и не отдаёт приказа поднимать истребители и выводить людей — потому что спасённый город выдаст немцам главную тайну войны. Пятьсот с лишним бомбардировщиков, 568 погибших, выгоревший собор. Красиво. И почти целиком выдумано. Автор этой сцены известен поимённо: Фредерик Уинтерботэм, отставной офицер разведки, книга «Ультра секретная» (1974) — первое публичное признание того, что англичане читали немецкие шифры. Книга произвела эффект разорвавшейся бомбы, а вместе с настоящими откровениями в оборот пошла и эта история. Уже в следующие годы её опровергли люди, сидевшие в Блетчли ближе к документам: Питер Калвокоресси, руководивший там воздушной секцией, и Р. В. Джонс, занимавшийся научной разведкой. Британцы действительно знали, что готовится крупный налёт — операция

Потолок в номере — почти четыре метра. Рост поэта — 168 сантиметров. Чтобы дотянуться до трубы отопления под самым потолком, ему требовалась опора минимум в два метра. Рядом с телом стояли только опрокинутая тумба и чемодан. Сложите высоту тумбы с ростом Есенина — и получите ответ, который следствие 1925 года почему-то не заинтересовал. С этой арифметики и стоит начинать разговор о том утре 28 декабря. Официальная версия предельно ясна: поэт покончил с собой в петле, привязанной к трубе парового отопления у окна. Тело обнаружили около девяти утра — двери номера пришлось открывать с комендантом гостиницы, потому что изнутри они не поддавались. Но труба располагалась под потолком четырёхметровой высоты. Человеку среднего роста, чтобы затянуть на ней верёвку, нужна была лестница или крепкая тяжёлая мебель. Ни того, ни другого в акте участкового Николая Горбова не значится. Указаны только опрокинутая тумба и упавший канделябр. Тумба — предмет невысокий, канделябр — вовсе не опора. Горбов,

45 турецких вымпелов стояли на якоре между Хаджибеем и Тендрой спокойно, как на параде. Капудан-паша Гусейн был уверен: русские сидят в Севастополе и зализывают раны после Керчи. Утром 28 августа 1790 года он ошибся во всём сразу — и во времени, и в направлении ветра, и в том, кто вообще диктует правила на Чёрном море. Разберём холодно, без флагов и лозунгов. К началу русско-турецкой войны 1787 года соотношение сил на воде выглядело для Петербурга удручающе: против 40 линейных кораблей и фрегатов Османской империи Черноморский флот выставлял чуть больше двадцати вымпелов. И это ещё не всё. Турецкие корпуса строили французы. Днища обшивали медью — это давало ход, которого русские суда просто не могли развить. Крупнее водоизмещение, больше пушек, крупнее калибры. По любой строчке в сравнительной таблице у султана было преимущество. Именно поэтому Стамбул и полез в войну — ему обещали помощь Англия и Пруссия, он требовал вернуть Крым, признать Грузию своим вассалом и зажать русскую торго

Опиумный мак — растение с дурным характером, но идеальной военной биографией. Ему почти не нужна вода, он растёт на склонах, где пшеница выгорает, его не надо везти грузовиками — годовой доход с поля умещается в двух вьюках. Ирригационный канал можно разбомбить, дорогу — заминировать, элеватор — сжечь. Маковому полю всё это почти безразлично. Именно поэтому за десять лет войны Афганистан перестал кормить себя — и начал кормить героиновые рынки Европы. Принято считать, что моджахедов содержали чужие бюджеты: американские, саудовские, пакистанские. Это правда — но правда неполная. По подсчётам историка Альфреда Маккоя, ЦРУ передало лидерам афганского сопротивления не менее 3 миллиардов долларов за десятилетие. Деньги реальные, но у них была специфика: они шли сверху вниз, через пакистанскую межведомственную разведку ISI, в виде оружия, боеприпасов и партийных квот — и доставались семи «признанным» партиям в Пешаваре. А в долине сидел полевой командир с двумя сотнями бойцов, тремя кишлак

Собор Святого Стефана уже был обвязан взрывчаткой. Имперский мост через Дунай — тоже. Венская ратуша, оперный театр, десятки исторических зданий — всё стояло на детонаторах. А через восемь дней после начала штурма советские солдаты гуляли по нетронутому центру города. Как это вообще получилось? Ответ короткий: получилось не случайно. Это была специально спланированная операция, где сохранение города было не приятным бонусом, а прямой боевой задачей. И вот здесь начинается самое интересное. К австрийской границе Красная Армия подошла уже выжатой досуха. За плечами — октябрьский вход в Венгрию, четыре месяца жутких боёв, штурм Будапешта и Балатонская мясорубка, где Гитлер приказал стоять до последнего ради нефтепромыслов. Именно там, под Балатоном, немецкая 6-я танковая армия СС потеряла свой ударный кулак. К моменту, когда 16 марта 1945 года началась Венская наступательная операция, вермахт уже не мог держать сплошной фронт. За две с половиной недели войска маршалов Толбухина и Малиновс

Толстой сам просил не искать за его персонажами живых прототипов. В послесловии к роману он прямо оправдывался: мол, сожалел бы, если бы кто-то решил, будто он списывал характеры с реальных людей. И тут же, в том же тексте, признавался — двоих всё-таки взял из жизни: Денисова и Ахросимову. Слишком уж «характерные лица эпохи», не удержался. На деле «двоих» оказалось несколько десятков. Стоит поднять его собственные черновики, письма родни и мемуары современников — и роман превращается в шифрованную семейную хронику. Фамилия Ростовых родилась не сразу. В первых набросках они были Толстыми — то есть напрямую самим родом писателя. Потом стали Простыми, потом Плоховыми. Пока Толстой не остановился на нейтральном «Ростовы», он явно перебирал маски для собственных предков. Старый граф Илья Андреевич Ростов — это дед писателя, Илья Андреевич Толстой. Совпадает даже имя-отчество. Дед действительно спускал состояние на бесконечные балы и приёмы, слыл щедрым хозяином и, по воспоминаниям внука, бы

Пассажирский лайнер, летающий над Атлантикой и топящий английские суда. Бомбардировщик, у которого моторы загорались сами по себе. Самолёт, якобы подошедший к побережью США на двадцать километров — и исчезнувший из документов. Всё это не байки, а реальная история тяжёлой авиации Третьего рейха — авиации, о которой в мемуарах пишут вскользь, а в фильмах не показывают вовсе. А между тем именно вокруг четырёхмоторных гигантов ломались копья в кабинетах люфтваффе с 1934 года и до последних месяцев войны. Ресурсы у любой воюющей страны конечны. Один тяжёлый бомбардировщик стоит как три-четыре фронтовых. Именно этот арифметический факт стал главным аргументом противников стратегической авиации в Берлине. Среди оппонентов — сам Геринг. А вот сторонником «стратегов» оказался человек серьёзный: генерал-лейтенант Вальтер Вефер, начальник штаба люфтваффе. Ученик Людендорфа, поддерживаемый военным министром фон Бломбергом — тогда ещё не опальным. Логика Вефера была проста: рано или поздно понадоби

Подполковник Дузин умер утром. К обеду — второй лётчик. К вечеру — бортмеханик. Двое топографов лежали без сознания. Единственный, кто чувствовал себя прекрасно и пытался заклинаниями отогнать от товарищей духов тундры, — ненец Савелий Пересоль. Тот самый, который накануне и притащил в лагерь оленью ногу. Оленья нога пролежала в болоте полгода. Дело было в сентябре, где-то в брежневские годы. Ми-8 с шестью людьми на борту рухнул в тундре после отказа управления. Экипаж — два пилота, трое топографов и проводник-ненец — выбрался из машины с ушибами, а через минуту вертолёт вспыхнул. Радиостанция, продукты, тёплые вещи — всё сгорело. Первые дни держались на леммингах, ягоде и грибах. Мороза ещё не было, но по ночам подмораживало всерьёз. Спасателей не присылали — почему-то. Через несколько суток Пересоль начал уговаривать русских: надо идти в болото, искать копальхен. Наедимся, возьмём с собой, дойдём до посёлка Хета, оттуда до Хатанги. Идти сотни километров никто не хотел. А вот копальхе