На завалинке

Никто не знал, как его зовут, но он был не такой, как все. Постоянно сидел на старой, покосившейся лавочке у соседнего дома, которая уже давно требовала починки, и разговаривал сам с собой, тихо, монотонно, словно вел беседу с невидимыми собеседниками, которых никто, кроме него, не видел. Слабый, беззащитный, с вечно растрепанными волосами, в потрепанной одежде, которая, казалось, была на нем уже несколько лет, он вызывал у людей странные чувства. Многие его сторонились, тыкали пальцем, когда он проходил мимо, перешептывались за спиной, порой даже орали на него и избивали, считая его легкой мишенью для своей злости и раздражения. Но он всё равно каждый день приходил обратно на свою лавочку и молча улыбался. От этой улыбки шли мурашки по телу, но это был не безумный оскал, нет. Он словно улыбался не лицом, а всей душой, и в этой улыбке было столько света и доброты, что невозможно было остаться равнодушным. Кошки и собаки, крысы и мыши, а порой даже белки, которые обычно боялись людей, с

Когда сын привел этого странного ребенка, Эльвира чуть не заплакала. Но не от жалости к мальчику, хотя выглядел он так себе: волосы как воронье гнездо, аж глаз не видно, ботинки грязные, одежда явно с чужого плеча, и даже через объемную футболку можно ребра пересчитать. Слезы у нее подступили от обиды: сколько она просила сына приехать помочь ей шкаф передвинуть или шторы снять, он ни разу не появился, а как ему помощь понадобилась — нате вам, нарисовался! Еще и с чужим ребенком, зная, как Эльвира мечтает о внуках. Она стояла в прихожей, скрестив руки на груди, и смотрела на сына с укором, а тот, как обычно, прятал глаза, виновато улыбаясь и переминаясь с ноги на ногу. Сын у нее был единственный — муж погиб, когда мальчику было три года, и всю свою жизнь она посвятила ему: растила, учила, зарабатывала на квартиру, отказывая себе во всем. Все эти годы Эльвира мечтала, как сын женится на прекрасной женщине и подарит ей внуков — будет тогда и у нее большая семья, награда за безрадостные г

Звонок домофона разорвал утреннюю тишину квартиры, где пахло свежесваренным кофе и еще не улегшимся запахом ночи. — Здравствуйте, а деда Паша выйдет? — раздался звонкий, нетерпеливый детский голос в трубке, перекрываемый шумом улицы и криками других мальчишек. Даша, дочь Павла Степановича, тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. Она уже открыла рот, чтобы ответить привычным отказом: — Дети, оставьте вы его в покое, он уже старенький, у него ноги больные и… — но не успела договорить, так как трубку из её рук вырвал отец, от которого пахло пеной для бритья, крепкими сигаретами и каким-то странным ароматом чипсов, которые он тайком жевал по утрам. Его глаза горели азартом, а на лице сияла озорная улыбка, которая делала его моложе на добрых тридцать лет. — Васян, я сейчас мяч с балкона брошу, вы пока разделитесь, а я через пять минут буду, — гаркнул он в трубку, не дожидаясь ответа, и повесил ее с таким видом, будто только что совершил великое дело. Дед Паша,

В начале учебного года сын подошел к отцу, держа в руках пустую тетрадь и грызя колпачок ручки. — Па, — уныло сказал оболтус, — задали сочинение, как я с пользой провел лето. — Стоп! — отцовская рука со стаканом, наполненным янтарной жидкостью, замерла на полпути к губам. — Ты почему не в школе? Одиннадцать часов. Опять заболел? — А у тебя опять день повышенной добычи крови? — передразнил пятиклассник. — Я уже неделю учусь во вторую смену. Забыл, пьешь! — Донору положен отгул, почет, значок и усиленное питание, чтоб тромбоцит был веселый и склонный к перемене места жительства, — парировал отец, ставя стакан на стол. — Что у тебя? — Сочинение, как полезно я провел лето. — Прекрасно! — радостно воскликнул папаша, потирая руки. — Что прекрасно? Писать-то мне чего? Как летом в деревне помогал дедушке гнать полезный самогон? — скептически спросил сын, закатывая глаза. — А ты напиши, что помогал бабушке делать томатный сок и поили им колхозников в страду. Верная пятерка с плюсом! — подмигнул

Юрий дернулся, но крепкие умелые руки спеленали его, набросили мешок на голову, и в шею вонзилась игла. Засыпая, он услышал чью-то фразу: «Может, хоть с этим успели?» Его не тащили, а бережно несли, пока по телу разливалась ватная слабость. Он оказался в тени и с трудом узнал тент потрепанной армейской палатки. Рядом гомонили люди. Его бесцеремонно раздели, омыли и ощупали. Снова укол, и жидкий огонек потек по его венам. Он застонал, и разум окончательно прояснился. На лицо грубо бросили мокрую тряпку, и Юра поморщился. — Я помер? — прохрипел он. — Я тебе дам, *лядь, помер! За тебя, дурака, деньги плачены! — бросил незнакомый голос, и полог палатки дернулся, впуская внутрь еще одного человека. — Вроде успели вколоть, но надо следить, чтоб ничего не проросло. Если что, срезать будешь сам. Слышал, Юрик? Доктор на тебя жалуется. Бегов проморгался. У входа сидел на корточках Десятка и кисло улыбался, крутя в руках нож. — Вов, я как в кошмаре, не могу проснуться. Словно в вату какой-то попа

Лето улыбнулось им внезапно и щедро, как забытое детское счастье. После блужданий в сером царстве туманов и болот, где воздух был густым, как кисель, а деревья шептались за спиной, они вышли в громадный световой колодец, и мир заиграл красками. Свет лился с невидимой вышины, отражаясь от наростов на исполинских секвойях, рассыпаясь тысячами бликов по прохудившимся крышам домов, по остову сцены, где когда-то пели пионерские песни, по одуванчикам, смешно проросшим сквозь трещины в асфальте. Это место дышало памятью о другом мире, том, где трава пахнет детством. А в воздухе висел звонкий смех, казалось, само эхо прошлого наполняло пространство радостью. Гигантские деревья, словно заботливые стражи, образовали идеальный круг, не пуская внутрь ни клочка тумана. Их стволы, украшенные серебристыми наростами, перебрасывались солнечными зайчиками, будто играли с гостями. Даже воздух здесь был иным — легким, пахнущим нагретой хвоей и спелыми яблоками, словно время остановилось в летнем дне. Люди

Любовь к рыбалке творит чудеса. Я сова или явный сова, и проснулся в этот день раньше будильника на целых полчаса. Вот эти-то полчаса и сыграли со мной плохую шутку, превратив обычный выезд на зимнюю рыбалку в настоящую одиссею, полную неожиданных поворотов и комичных ситуаций. К очередной поездке на рыбалку я всё готовлю еще с вечера, чтобы утром, спросонья, ничего не забыть и не метаться по квартире в поисках потерянных вещей. Утром остается только добавить к уже уложенному: электронную книжку, которую я читаю в электричке, чтобы скоротать время, очки, термос с горячим чаем, бутерброды, а в последнее время вместо них пиццу, которую можно есть прямо в палатке, и вынутую из холодильника, тайком от жены там хранимую, баночку с опарышем — мою главную наживку для зимней плотвы. С учетом легкого завтрака и других утренних гигиенических процедур на все сборы утром у меня уходит тридцать-тридцать пять минут, не больше. И вот я, уже в полной амуниции — в теплом зимнем костюме, валенках, шапке

Юрий Бегов сидел на корточках посреди разгромленной гостиной, нервно крутя в пальцах старую, поцарапанную зажигалку, которая уже не раз выручала его в самые тяжелые минуты. Холодный июльский дождь 1993 года методично стучал по дырявой крыше, просачиваясь сквозь щели и собираясь в лужицы на полу. Капли падали на сверток из грязной скатерти с кровавыми подтеками, которые расползались по ткани как зловещие цветы. Он осторожно погладил ткань между складок, чувствуя под пальцами влажную, холодную материю. Показался клочок рыжей шерсти — часть того, что осталось от Малыша. Тело пса покоилось завёрнутым в скатерть, но Юрий не решался развернуть его полностью, боясь увидеть то, что уже знал: его верного друга больше нет. Разбитое радио хрипело новостями о развале страны, о чем-то про озоновые дыры, айсберги, откалывающиеся от Антарктиды, войну в каком-то забытом богом уголке бывшего Союза. Но Юра не слушал. Его пальцы снова потянулись к видеомагнитофону, перематывая запретную красную кассету,

Анна из Саратова, но сейчас она учится во Франции, в Париже, где каждый день открывает для себя что-то новое и неожиданное. В очередной раз они с подругой возвращаются в столицу после короткой поездки. В аэропорту их встречает друг, Сириль. Он француз и, как любой француз, любит покушать, причем делает это с особым шиком и удовольствием, словно каждое блюдо — маленькое произведение искусства. Он пригласил их вечером на ужин и попросил приготовить какое-нибудь русское блюдо на аперитив, что-то такое, что удивит его гостей и запомнится надолго. Анна с подругой, недолго думая, решили приготовить салат Оливье — классическое русское блюдо, которое знакомо каждому. Причем Сириль удивился, что у русского салата французское название, и это стало началом долгого и забавного разговора о культурных пересечениях. Так как Анна снимает очень маленькую квартиру, где едва помещается кровать и стол, они решили готовить у Сириля. Они зашли в ближайший магазин, купили все необходимые продукты: картофель,

Елена живет в коммуналке на Васильевском острове. На двоих с сыном Тимофеем у нее пятнадцатиметровая комната — уютная, чистенькая, с видом на детскую площадку во дворе, где летом распускаются липы, а зимой сверкает нетронутый снег. Иногда они с сыном даже ходят на эту площадку, обычно вечером, когда мамочки с детками расходятся по домам, и двор погружается в тишину, нарушаемую лишь редкими шагами запоздалых прохожих. Коммунальная жизнь у Елены необычная. Нет ни ссор между соседями, ни разборок по поводу очередности уборки и платы за общий телефон. Соседки у нее — интеллигентные сестры-бабульки, очень милые, тихие старые девы, пережившие в молодости блокаду и потерявшие в ней всю свою семью, всех родных и близких. Они не любили говорить о тех страшных днях, но Елена знала, что в их глазах отражается вечная печаль, которую не смогли стереть даже десятилетия. Тимофея они любят как родного внука, сидят с ним, когда он болен, а Елене надо на работу, подкармливают его вкусностями и балуют, к