Рисовалки Андрея

В детстве походы в государственные музеи изобразительных искусств навевали на меня благоговейную тоску. Огромные, потемневшие от времени полотна в массивных резных рамах давили незыблемым авторитетом, заставляли говорить робким шепотом и невольно ходить на цыпочках по скрипучему паркету. Смотришь на условный переход полководца через Альпы или тяжелый, изнуряющий труд бурлаков на Волге, и физически ощущаешь лютый мороз, вес солдатской амуниции, эпический размах происходящего исторического события. Искусство казалось суровым, тяжелым делом, категорически не терпящим легкомыслия или мимолетной улыбки. А потом возвращаешься домой, открываешь свежую вечернюю газету, а там на последней полосе скромно ютится карикатура. Пара кривых линий, условный нос картошкой, забавная подпись. Газетная графика приучила нас воспринимать юмор как дешевый перекус на бегу. Проглотил шутку вместе с утренним чаем, усмехнулся, перевернул страницу — и навсегда забыл. Сложилось стойкое убеждение: смешное рисуют н

В прошлую субботу я проснулся с редким ощущением: сегодня мне никуда не надо. Ни встреч, ни срочных звонков, ни поездок. Даже будильник молчал. Я сделал кофе, устроился на диване и приготовился совершенно спокойно ничего не делать. Вот тут и проснулся мой внутренний начальник. Сам он, похоже, вообще никогда не спит и прекрасно помнит обо всём, что я когда-либо откладывал. Пока я пил кофе, он уже перечислил бумаги, пылесос, магазин и дверцу шкафчика в ванной. Я напомнил, что сегодня выходной. Начальник сухо заметил: прекрасная возможность сделать всё, на что в будни не хватает времени. К счастью, внутри меня нашёлся и ленивый подчинённый, который предложил сначала хотя бы допить кофе. Эту позицию я поддержал большинством голосов. Со стороны, наверное, получалась отличная карикатура. Взрослый мужчина лежит на диване, никто его не трогает, а лицо такое сосредоточенное, будто идёт заседание совета директоров. Один Андрей требует отдыха, второй Андрей требует немедленно принести пользу хозя

Если вы помните старую советскую комедию «Тот самый Мюнхгаузен», там есть гениальная сцена бракоразводного процесса. Супруга барона безапелляционно заявляет, что муж бросил ее, уехав в свадебное путешествие. Судья совершенно искренне недоумевает, а зритель моментально понимает всю глубокую абсурдность происходящего. Искусство всегда удивительно точно схватывает саму суть расставания, где формальные гербовые бумаги значат ничтожно мало по сравнению с колоссальным накопленным багажом взаимных претензий. Мы привыкли считать финал семейной жизни четкой, жирной чертой. Люди хладнокровно подписали документы, сухо попрощались и начали писать свои истории с чистого листа. Но жизненная практика показывает нечто совершенно иное. Жизнь оказывается куда изобретательнее и парадоксальнее любых выверенных юридических процедур. Я однажды наблюдал поразительную сцену прямо на своей лестничной клетке. Мои соседи, с виду исключительно интеллигентные люди, разъезжались после десяти лет законного брака

Есть у меня одна привычка, происхождение которой я до сих пор не разгадал. Я могу прекрасно знать, что находится в холодильнике, совершенно не хотеть есть и всё равно открыть дверцу. Постою несколько секунд, посмотрю на сыр, кастрюлю и банку горчицы, закрою. Через полчаса приду проверить ещё раз. Самое смешное, что холодильник за это время обычно не успевает предложить ничего нового. На второй полке не возникает пирог, за банкой огурцов не материализуется копчёная колбаса, а вчерашняя гречка не превращается в ресторанное блюдо. Но какая-то часть меня всё равно надеется на чудо. Особенно тянет к холодильнику вечером. Сидишь за компьютером, работа уже надоела, фильм пока не выбрал, книга требует слишком много сосредоточенности. И тут появляется прекрасная мысль: надо сходить на кухню. Зачем — выясним на месте. Я открываю дверцу и начинаю осмотр. Яйца есть. Молоко есть. Половина лимона всё ещё живёт своей непростой жизнью в маленьком контейнере. В кастрюле суп. Есть сыр, который я видел д

Семь минут. Именно столько понадобилось мне, чтобы пришить пуговицу к рубашке, которая три недели висела на спинке стула и укоризненно напоминала о себе каждый раз, когда я проходил мимо. Семь минут вместе с поиском нитки, вдеванием её в иголку и обязательным уколом пальца, без которого домашнее шитьё, видимо, не засчитывается. А ведь все три недели я был уверен, что передо мной большое дело, требующее свободного вечера, хорошего освещения и особого душевного настроя. Рубашка висела себе тихо, пуговица лежала рядом в маленьком пакетике, но вместе они каким-то образом превратились в проект, к которому нельзя подходить на бегу. Началось всё банально. Утром я собирался куда-то идти, застегнул рубашку и обнаружил, что одна пуговица держится буквально на двух нитках. Человек опытный в такой ситуации не рискует. Я пуговицу снял, положил на стол и решил вечером спокойно пришить обратно. Вечером заниматься пуговицей уже не хотелось. Я вернулся уставший, поел, сел на диван и решил, что шить в т

У меня был приятель, проектировавший несущие конструкции для мостов. Мужик суровый, с несгибаемой линейкой в голове. Однажды на даче он взялся чинить расшатанную деревянную скамейку. Казалось бы, забей два гвоздя и иди пить чай. Но он достал карандаш, набросал схему распределения веса, высчитал угол наклона спинки и пустил в ход какие-то хитрые болты. Скамейка получилась тяжеленной, но сидеть на ней оказалось удобнее, чем в дорогом ортопедическом кресле. Я тогда понял важную вещь: инженерный мозг воспринимает мир иначе. Он отсекает лишнюю шелуху и строит надежный, вечный каркас. Василий Александров пришел в графику именно с таким, блестяще настроенным умом. Человек точных расчетов, бывший инженер-конструктор оборонного завода долго искал точку приложения своему внутреннему теплу. Он создавал интерьеры, конструировал камины — буквально приносил тепло в дома. И со временем архитектура уюта плавно перетекла на бумагу, сформировав абсолютно узнаваемый авторский почерк. Художник умеет ви

На днях один мой знакомый поделился абсолютно фантастической историей. Познакомился он с девушкой, привел ее домой, и тут возник неожиданный сюрприз. Его кота звали Димон. И точно так же, как выяснилось через минуту, звали ее бывшего. Знакомый тогда отшутился, мол, имя менять не стану, кот взрослый, да и привык. Девушка легко хихикнула, тему вроде бы закрыли. Но женское намерение оказалось штукой тонкой. Через пару недель она как бы случайно начала звать кота Васькой. А еще через некоторое время мой приятель застал ее ночью на кухне. Она планомерно дрессировала кота: кусочек докторской колбасы за отклик на новое имя. Упорство победило, через пару недель кот искренне уверовал, что он Васька. А потом девушка спокойненько вернулась к своему бывшему Димону. Только вот кот так и остался без имени, потому что звать его прежней кличкой приятель уже не мог от обиды, а Васькой звать не позволяла гордость. Теперь дома живет просто Кот. Когда слушаешь такие истории, волей-неволей задумываешься

Есть профессии, после которых человек начинает смотреть на жизнь немного боком. Морской офицер, например. Или инженер проектного института. Или директор сельскохозяйственной выставки. А если один человек успел побывать сразу всем этим, вдобавок поработал учителем рисования, военруком и газетным редактором, у него вообще остаётся два пути: либо окончательно уверовать в разумность человеческого устройства, либо стать карикатуристом. Михаил Ларичев выбрал второе. Он родился в 1954 году в Корсакове, в семье военнослужащего, и первое серьёзное образование получил такое, от которого запах скипидара и карандашной стружки не особенно ожидаешь. Военно-морское училище имени Фрунзе, противолодочное вооружение надводных кораблей, служба на командных должностях. Всё солидно: форма, устав, металл, море, ответственность. А где-то рядом уже сидел человек, который замечал, насколько смешно взрослые и очень серьёзные мужчины иногда выглядят, когда стараются быть ещё серьёзнее. Карикатура вообще плохо

Вспомните знаменитую сцену из фильма «Девчата», где юная Тося Кислицына с искренним восторгам перечисляла блюда из картошки. В том моменте было столько чистой радости, юности и естественного обаяния. А еще помните, как в старой классической литературе описывали женскую красоту? Румянец, живой взгляд, соболиные брови, легкая походка. Поэты искали душевный свет, художники месяцами ловили игру тени и цвета на холсте, чтобы передать нежную грацию. Поэт Николай Заболоцкий когда-то задавался вопросом, что есть красота, сосуд она с пустотой или огонь, мерцающий в сосуде. Веками люди спорили о природе этого явления, считая его даром небес или тайной природы. Век двадцать первый внес свои существенные поправки. Нынче вопросы эстетики перекочевали из сферы поэзии и искусства прямо в прейскуранты косметологических клиник. На днях у нас в офисе произошла история, которая заставила меня всерьез задуматься о масштабах этого явления. Одна наша сотрудница, женщина вполне приятной наружности, решила

Вспоминается старая советская комедия «Не может быть!», где герои кружатся в вихре мгновенных влюбленностей, а за пышными признаниями и звоном бокалов скрывается банальный житейский расчет. В нашей культуре тема ухаживаний всегда балансировала между высокой поэзией и суровым бытом. Вспомните хотя бы литературу девятнадцатого века, где званый обед или вечер во французском ресторане решали судьбу гигантских состояний. Мужчины распушали хвосты, закатывали пиры, а дамы тонко оценивали перспективность кандидата. Прошли десятилетия, сменились эпохи, исчезли сословия, но сама механика осталась неизменной. Любовные ухаживания по-прежнему остаются самым дорогим спектаклем, в котором роли расписаны задолго до третьего звонка. На днях мой приятель поделился со мной историей, которая заставила меня одновременно посмеяться и задуматься. Он решил ухаживать за одной привлекательной дамой. Разворачивалось все по лучшему классическому сценарию: дорогие ресторации, изысканные блюда, постоянные знаки