Влиятельные женщины в истории

Кольцо с ядом на пальце, трупы мужей за спиной и репутация, от которой впору краснеть самому дьяволу — пять веков её имя произносят с придыханием и почти никогда с точностью. За легендой об отравительнице скрывается совсем другая история. Внебрачная дочь папы римского — это не титул. Это актив. Красивый, послушный и удобный для обмена в нужный момент. Первого мужа выбрал отец. Герцог Пезаро Джованни Сфорца был нужен как политический союзник — и только. Лукреции было тринадцать лет. Её мнения никто не спрашивал — такова была эпоха, где девочек из знатных семей сватали раньше, чем они успевали понять, чего хотят сами. Когда союз утратил смысл, папа расторг брак. Способ выбрал жестокий — публично объявил зятя импотентом. Унизительно. Расчётливо. Типично для Борджиа. Сфорца не стерпел. В ответ пустил слух о связи Лукреции с отцом и братом Чезаре. Врагов у семейства хватало — слух подхватили с удовольствием. Доказательств не было тогда. Нет их и сейчас. Но грязь прилипает крепче правды —

Её бюст стоит в берлинском музее уже больше ста лет — и очередь желающих посмотреть не иссякает. Точёные скулы, длинная шея, тот самый взгляд немного свысока. Но при всей этой славе никто до сих пор не знает, где она похоронена, как умерла и умерла ли вообще — или просто растворилась в истории под чужим именем. Муж Нефертити — фараон Эхнатон — был человеком, мягко говоря, неординарным. Он взял и отменил всех египетских богов, которым страна молилась тысячелетиями, заменив их одним — солнечным диском Атоном. Для того времени это был примерно такой же культурный шок, как если бы кто-то в один день закрыл все церкви и объявил, что отныне поклоняться следует исключительно солнцу. Нефертити в этой истории — не просто жена при великом муже. На сохранившихся рельефах она стоит в боевой колеснице, участвует в религиозных обрядах наравне с фараоном, а порой её изображения и вовсе заменяют его. Для древнеегипетского искусства, где каждая деталь строго регламентирована, это говорит о многом.

Есть такая несправедливость, которую не замечаешь, пока не посмотришь в упор. В год, когда Александр Дюма был богатейшим писателем Франции — с особняками, любовницами и гонорарами, от которых кружилась голова, — в Париже тихо умерла пожилая женщина. Звали её Мари-Луиза Лабуре. Дочь трактирщика. Мать гения. Её имя не попало ни в одно предисловие. Виллер-Котре — маленький городок к северо-востоку от Парижа, где пахнет лесом и никогда ничего не происходит. Именно здесь выросла Мари-Луиза, дочь владельца гостиницы «Корона». Не аристократка, не богачка — просто девушка из крепкой провинциальной семьи, привыкшая к запаху кухни и скрипу половиц. Судьба распорядилась иначе, когда в город встал на постой революционный полк. Среди офицеров оказался Тома-Александр Дюма — человек невероятной биографии: сын французского маркиза и чернокожей рабыни с Гаити, дивизионный генерал, чьё имя впоследствии выбили на южной стене Триумфальной арки. Он и дочь трактирщика поженились. Союз неравный по происх

Она улыбалась на всех фотографиях. Махала рукой с трибун. Говорила правильные слова в правильных микрофонах. А в это время существовала другая история — та, которую Королёв попросил не рассказывать никому. И которую Терешкова хранила тридцать лет. До отбора в космонавты — работница ярославской текстильной фабрики, прыгавшая с парашютом по выходным. Именно парашютный опыт формально открыл ей дорогу в программу. Но решающую роль сыграла анкета: простое происхождение, рабочая семья, отец-герой, погибший на войне. Хрущёву был нужен символ эпохи, а не технический специалист. Терешкова подходила идеально. Среди финалисток отбора были женщины с более сильной подготовкой. Выбрали её. Генерал Каманин, куративший отряд, фиксировал в дневнике: чуть точнее, чуть выносливее, умеет учиться. Королёв, умевший читать людей лучше, чем технические характеристики, тоже поставил на неё. Старт прошёл почти идеально. Каманин даже написал, что с выбором не ошиблись. Он поторопился. Уже на первые сутки полёт

На Уолл-стрит её знали все. Маленькая сутулая женщина в засаленном чёрном платье шла мимо брокеров с кастрюлькой холодной овсянки в руках. Они отпускали шуточки вслед. А потом шли к ней занимать деньги. Её состояние к концу жизни составляло около ста миллионов долларов — по нынешним меркам почти четыре миллиарда. Звали её Гетти Грин, и она была богатейшей женщиной своего времени. Возможно, и всей эпохи. Отец Гетти мечтал о наследнике-сыне. Мальчик родился — и умер через несколько недель. Больше детей не было. Отец смирился с судьбой и принял решение: раз сына нет, дочь должна знать всё то, что знал бы он. Мать болела почти постоянно — Гетти росла рядом с отцом и дедом, среди бухгалтерских книг и разговоров о китобойном промысле. В шесть лет она читала деду биржевые сводки вслух, потому что у того было плохое зрение. Не сказки на ночь — котировки акций. К тринадцати годам Гетти вела полную финансовую отчётность семьи и сопровождала отца на деловые встречи. Сама она позже говорила: от

Есть люди, про которых говорят: «У него железные нервы». Маргарет Тэтчер была именно таким человеком — только в юбке. Одиннадцать лет у власти, три победы на выборах подряд, война с Аргентиной, битва с профсоюзами, холодная война с половиной мира. И ни слезинки. Почти. Грантем — маленький английский городок, где ничего особенного не происходит. Квартира над бакалейной лавкой. Отец Альфред Робертс — методистский пастор, местный политик, человек с убеждениями твёрже гранита. Именно он сказал дочери фразу, которую она повторяла всю жизнь: «Никогда не делай что-то только потому, что так делают другие». Мать Беатрис шила на заказ и редко появлялась в воспоминаниях Маргарет. Биографы отмечали это с осторожностью, но факт остаётся фактом: единственным по-настоящему близким человеком в детстве был отец. Он учил её спорить, читать, думать — и никогда не раскисать на публике. Строгое методистское воспитание не предполагало слёз как инструмента общения. Слёзы — это слабость, а слабость в маленьк

Весной 1979 года Британия была похожа на пациента реанимации — с капельницей от МВФ и инфляцией, которая съедала четверть любой зарплаты. Страну лихорадило. В этот момент на Даунинг-стрит, 10 вошла женщина с жёсткой причёской и твёрдым убеждением: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Первое, что сделала Тэтчер — резко подняла ключевую ставку и сжала денежную массу. По учебникам это называется монетаризмом. По жизни это выглядело так: заводы останавливались, кредиты дорожали, люди теряли работу. К началу восьмидесятых без работы сидели три миллиона британцев. Очереди на биржах труда растянулись так, что напоминали военное время. Газеты требовали отступить. Кабинет министров колебался. Тэтчер произнесла на партийном съезде фразу, ставшую легендарной: «Тот, кто хочет разворота, пусть разворачивается. Леди не разворачивается». Через несколько лет инфляция упала с 25% до 4,5%. Экономика задышала. Три миллиона безработных — это была цена билета. Тэтчер её заплатила чужими деньгами,

О Льве Толстом написаны тысячи книг. О женщине, без которой этих книг могло не быть — несравнимо меньше. Поздняя ночь. Свеча догорает. Беременная женщина склонилась над стопкой исписанных листов — мелких, с правками поверх правок, почти нечитаемых. Она разберёт этот почерк. Она единственная, кто умеет. К утру всё это превратится в аккуратные страницы, готовые для типографии. Так было снова и снова — семь раз подряд, целиком, весь роман. Четыре тома. Полторы тысячи страниц. Её звали Софья. Фамилия у неё была известная — Толстая. Только на обложку её имя так и не попало. В середине XIX века образованная барышня из хорошей семьи — это не просто «девица на выданье». Отец Сони Берс служил врачом Московской дворцовой конторы, мать — из аристократического рода. Дом — культурный, книжный, с музыкой и разговорами об искусстве. Старшая сестра Таня впоследствии стала прототипом Наташи Ростовой. Соня — одним из прообразов Кити в «Анне Карениной». Она писала повести. Вела дневники с подростков

Студия United Artists стоит за Джеймсом Бондом, «Бешеным быком» и «Полднем». Компания существует уже больше ста лет. Её придумала девочка из нищей торонтской каморки — не режиссёр, не магнат, не наследница состояния. Актриса с золотыми кудряшками, которую все считали милой простушкой. Считали ровно до того момента, пока она не переиграла всех мужчин в комнате. Гладис Смит росла в Торонто в то время, когда бедность не была метафорой — она была запахом сырости в съёмной комнате и ужином из того, что осталось. Отец пил, потом ушёл, потом погиб на работе. Гладис не исполнилось и семи лет. Мать осталась одна с тремя детьми и швейной машинкой. Выход нашёлся неожиданный: постоялец, снимавший комнату, оказался театральным администратором и предложил взять девочку на маленькую роль. Так в семь лет Гладис Смит вышла на сцену торонтского театра — не потому что мечтала о славе, а потому что семье нечем было платить за жильё. Уже тогда проявилось то, что потом сделает её легендой. На первых же

Берлин, август 1944 года. Тюрьма Плётцензее. На эшафот ведут русскую княгиню — бывшую манекенщицу из Парижа, которую гестапо так и не смогло сломить. Как светская дама оказалась на гильотине — и почему выбрала смерть вместо предательства. Москва, семья вице-губернатора Баку. Революция всё перевернула — и девятилетняя Вера Макарова оказалась на пароходе «Капуртало», уходящем из Новороссийска. Белград, потом Париж. Город принял её так, словно она здесь родилась: французский — без акцента, манеры — безупречные. Все вокруг звали её Вики. Первая работа — манекенщица в русском Доме моды «Итеб», основанном бывшей фрейлиной императрицы. На руках — мать с тёткой, светская жизнь денег не приносила. Позже — должность секретаря у предпринимателя Жака Артюи. В двадцать шесть лет — венчание в соборе Александра Невского на улице Дарю с князем Николаем Оболенским, и свадебное путешествие во Флоренцию. Счастливый финал эмигрантской истории. Так казалось Июнь 1940-го — немецкие мотоциклисты на пустых