Тихий разговор по душам

Конверт лёг на стол ровно, углом к углу, будто Регина Коршевская всю дорогу репетировала это движение. Она не подтолкнула его к главврачу, просто убрала руку и сложила пальцы на коленях лаком к лаку, ноготь к ногтю. «Здесь половина», — сказала она. «Вторая после справки о смерти». Червонцев не смотрел на конверт, он смотрел на её серьги. Мелкие бриллианты, качнувшиеся, когда она наклонила голову. Часы на стене отсчитали 4 секунды тишины. — Я не понимаю, о чём вы, Регина Аркадьевна? — Понимаете? — она поправила ремешок сумки на плече, хотя тот и не думал сползать. — Мой муж лежит у вас 3 недели. Черепно-мозговая, кома второй степени. Врачи говорят, есть динамика. Так вот, Всеволод Игнатьевич, динамики быть не должно. Держите его на снотворных, на седации, на чём угодно. Пусть угаснет тихо, красиво, с диагнозом. Месяц крайний срок. Червонцев поднялся, обошёл стол и прикрыл жалюзи. Полоски вечернего солнца съехали с её лица на стену, разрезав кабинет на серые ленты. Потом вернулся, сел

Оформи как труп и вывези за ворота до 6:00 вечера. Глеб Шкуродёров говорил в полголоса, наклонившись к самому уху Любови, будто диктовал рецепт. Койка нужна к семи, платный клиент. Эндопротезирование — 380.000. — Ты меня услышала, Сердечкина? Любовь стояла с ведром в руке. Вода в ведре качнулась и замерла. Она перевела взгляд на дверь седьмой палаты, за которой на койке у окна лежал безымянный бродяга, тот, которого скорая подобрала 4 дня назад у теплотрассы. — Он дышит, Глеб Аркадьевич. Он агонирует. — Это медицинский факт. Утром был консилиум, я и заведующий. Прогноз нулевой. Шкуродёров выпрямился, поправил лацкан халата, отглаженного до хруста. — Бумаги я подпишу задним числом. Твоё дело — каталка, простыня, ворота. Морг сегодня переполнен. Повезёшь через хоздвор. — А если он умрёт за воротами на земле? — Тогда он умрёт бомжом за воротами, а не бомжом на моей койке. Разница — 380.000. Он уже шёл по коридору, бросив через плечо: «И перчатки на день. Мало ли что у него». Любовь смотре

Пролог. Тряпка и мебель Ветошь шлёпнулась на кафель в 10 сантиметрах от стоптанных ботинок Матвея Заболотского. — Подбери, — сказал дежурный хирург Альгерт Вишемирский, не глядя. Он стоял в полоборота, окружённый тремя ординаторами, и держал в руке пластиковый стакан с кофе. — Ну чего застыл, дядя? Это же твоя работа. Твоя единственная работа. Матвей наклонился. Пальцы длинные, с широкими подушечками, с аккуратно подстриженными ногтями, взяли грязную тряпку так, как берут инструмент, — без брезгливости, точным захватом. Он выпрямился, и один из ординаторов, разовощёкий Стас Кульницкий, прыснул в кулак. — Смотрите, как поднял, как будто скальпель подаёт. Кульницкий сделал шаг вперёд и заглянул Матвею в лицо. — Слышь, не мой, а правда, что ты сидел? За что сидел-то? А кивни, если за кражу. Два раза кивни, если за что похуже. Матвей смотрел мимо него, не сквозь, мимо, на настенные часы в конце коридора кардиохирургии. Секундная стрелка шла с еле заметным заеданием на цифре семь, и он за

Официальное письмо из нотариальной конторы было отпечатано довольно крупным шрифтом, но перед глазами Аллы буквы почему-то расплывались, словно она читала сквозь плотную толщу воды. Пожилая двоюродная тётя, о существовании которой она знала лишь по поздравительным открыткам в одной из соцсетей, оставила ей в наследство пекарню с пристроенным кафетерием в небольшом прибрежном городке. «Ну ничего себе!» — наконец выдохнула она. «Это же целое состояние». — «А», — безучастно буркнул муж, который вперился в экран ноутбука и, не отрываясь, потягивал кофе. — «Антош, ты только посмотри». Алла подошла ближе и помахала бумагой прямо перед его носом. «Настоящая действующая пекарня в центре курортного городка. Давай съездим туда в выходные». Антон даже не поднял глаз. Его пальцы быстро забегали по клавишам, а лицо сделалось каменным. Наконец он повернул голову и, снисходительно улыбнувшись, сказал: «Ал, ну какая пекарня? У меня квартальный отчёт. Потом командировка в область. Да и вообще, проект

Скальпель распорол серый войлок от ворота до локтя, и ткань разошлась сухим треском, как старая кора. Димитр Вернопольский вёл лезвие дальше привычно-механически и вдруг остановил руку на середине движения. Под ветошью на левом плече женщины белел шрам, тонкий, полукруглый, похожий на молодой месяц, а под ним, в двух сантиметрах, – родимое пятно цвета тёмного вишнёвого сока, формой напоминающее кленовый лист. Скальпель повис в воздухе. Секунда. Две. Пять. — Димитр Аркадьевич, — медсестра Тоня потянулась за ножницами, чтобы продолжить. — Резать дальше? Он не ответил. Пальцы его в перчатке медленно, почти против воли, легли на этот шрам. Так дотрагиваются до иконы, не веря, что она настоящая. Потом он поднял голову. Голос вышел чужой, низкий, непривычной хирургической ровности: — Заблокировать все выходы из блока немедленно. — Что? — Тоня замерла с ножницами в руке. — Все двери приёмного отделения, магнитные замки на входе. Никого не впускать, никого не выпускать. Он повернулся к санита

Резиновые подошвы не издавали ни звука. Алефтина двигалась вдоль стены палаты так, как двигаются люди, привыкшие быть невидимыми. Швабра осталась у двери. Ведро с водой замерло на пороге, а сама она уже стояла над кроватью, и её тень лежала на белом одеяле, как пятно. Злата не спала. Она лежала с закрытыми глазами и слушала, как в коридоре затихают шаги Германа Аркадьевича. Он вышел ответить на звонок, и его голос, приглушённый дверью, журчал где-то далеко — ласковый даже по телефону. Поэтому она почувствовала чужое присутствие раньше, чем услышала. Воздух под подушкой сдвинулся, запахло хлоркой и чем-то ещё, сырым, погребным. Не отсюда. Рука в резиновой перчатке скользнула под подушку. Холодный металл коснулся щеки Златы сквозь наволочку. Связка ключей — три штуки, картонная бирка на бечёвке, следом сложенный вчетверо листок. Злата распахнула глаза. Уборщица смотрела на неё сверху. 54 года. Серый халат, серое лицо — и только глаза быстрые, острые, живые не по-стариковски. Она поднесл

— И что, ты в самом деле поступила без посторонней помощи? — Артур недоверчиво посмотрел на Тоню, углубившуюся в библиотечную книгу. — А что вас удивляет? — тихо произнесла девушка, поправляя очки. — Отойдите, пожалуйста, вы мне мешаете. Парень хмыкнул. Ох, какая строгая, даже мурашки по телу пошли. Но Антонина, не глядя в его сторону, повторила: — Я ведь по-человечески попросила. Вы что, не понимаете? Артур наконец угомонился и сделал вид, что тоже усердно занимается. Но стоило девушке встать и направиться к выходу, он тотчас поспешил за ней. — Тонь, ну же, — догнал он её на улице. — Теперь-то ты не занята? Давай знакомиться. Я Артур Панков. Очень приятно. — Ну, моё имя вам уже известно, так что повторять не буду, — холодно ответила она. — И откуда вы меня знаете? — Ну как же, — парень расплылся в улыбке. — Весь факультет только и говорит о первокурснице из детдома, которая поступила в вуз только по знаниям. Тоня наконец повернулась к нему лицом: — Вот именно, из детдома. Так что вам

Инвалидная коляска лежала на боку посреди холла, и одно её колесо ещё вращалось медленно, с тихим шелестом по чёрно-белому мрамору. Сыпались таблетки — белые, розовые, продолговатые капсулы цвета слоновой кости. Они раскатились до самой лестницы, застревая в швах между плитами, как град после грозы. Ариадна Вихрева стояла на пороге в чужом растянутом свитере и истоптанных ботинках, купленных вчера на блошином рынке за 300 руб., и смотрела на мужчину, лежащего на полу. Мужчина, худой, с запавшими висками, лет тридцати восьми, пытался подтянуть себя на локтях к перевёрнутой коляске. Его пальцы скользили по мрамору, не находя опоры. Из рассечённой брови по скуле тянулась тонкая красная нить. У подножия лестницы спиной к золочёной раме огромного зеркала стоял Даниэль Стерн. Он поправлял манжету, неторопливо двумя пальцами вытягивая белоснежный край рубашки из-под рукава пиджака ровно на 2 см. Потом вторую манжету. Симметрично. Его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой досады человека, кото