Котофеня

Виктор Палыч вёл фуру уже шестой час. Он не любил ноябрьские рейсы. Летом дорога хотя бы честная: жара, пыль, мошка. Зимой тоже понятно: снег, гололёд, тормози заранее. А ноябрь, он словно обманывает. С виду просто сыро, а под колёсами то каша, то лёд, то лужа глубиной по ступицу. До базы оставалось примерно сто двадцать километров. Груз был лёгкий, коробки с бытовой химией. Машина шла ровно, двигатель тянул спокойно, и Виктор уже представлял, как вечером поставит фуру на стоянку, отметится у диспетчера, купит в ларьке горячий пирожок и поедет домой. Домой. Там его никто особенно не ждал, если честно. Дочь давно жила в другом городе, жена умерла три года назад. Рыжий кот Барсик тоже ушёл прошлой зимой. Не умер на руках, не попрощался красиво. Просто однажды не вернулся с прогулки. С тех пор квартира стала пустой. Даже холодильник гудел как-то не по-домашнему. Виктор Палыч не был сентиментальным человеком. На дороге сентиментальные долго не выдерживают. Тут надо смотреть в зеркала, чувс

Сергей сидел в лодке, распутывал леску и поглядывал на неподвижный поплавок. Рыбалка не задалась. За два часа не было даже лёгкого движения на воде. В термосе остывал чай. В ведре плавали три маленькие уклейки, пойманные ещё до рассвета. Рядом лежала складная подсачека, мокрая от тумана, и старый нож, которым Сергей обычно чистил рыбу. Он уже подумывал возвращаться, когда на противоположном берегу раздался лай. Сначала один короткий звук. Потом второй. А затем пёс словно сорвался с места и начал лаять так отчаянно, что Сергей поднял голову. Пес бегал по кромке воды, скользил лапами по песку, бросался в камыши и тут же возвращался. Сергей встал. Пёс был крупным, почти с овчарку, но породу определить не удавалось. Длинная шерсть намокла и свалялась на боках. На спине она казалась почти чёрной, на груди светлела, а возле правой лопатки виднелось рыжее пятно размером с ладонь. Одно ухо стояло торчком. Второе свисало набок. На шее болтался широкий зелёный ошейник. К нему была пристёгнута ко

– Мужики, я вам говорю – там наверху кто-то живёт! – Серёга-сварщик ткнул промасленным пальцем в потолок и обвёл бригаду круглыми глазами. – Каждую ночь топает. Я на ночную заступаю – топ-топ-топ над головой. Маленький такой. Бригада на складе подобралась серьёзная – семь мужиков, крепких, рабочих, не из пугливых. Но тут даже Палыч, бригадир, мужик под два метра с кулаками как совковые лопаты, нахмурился. – На крыше? Серёга, ты опять после смены где-то догоняешься? Там профнастил, туда лестницу тащить надо – восемь метров. – Палыч, ей-богу! Вот те крест! – Серёга перекрестился, хотя в церкви отродясь не бывал. – Третью неделю слышу. Птицы так не ходят – у птиц цок-цок. А тут мягкое. Топ-топ. – Так кошка, может? – поднял бровь молодой Данилка, которого все звали Данилкой, хотя ему было двадцать шесть. – На крыше склада? – Серёга покрутил пальцем у виска. – Как она заберётся? Стены голые – кирпич да сайдинг. Склад стоял на отшибе промзоны, у железнодорожной ветки. Место глухое: днём – по

– Да что ж ты, дурашка лохматая, опять под крыльцом залегла?! – Валентина Петровна всплеснула руками так, что из ведра выплеснулась половина воды. – Третий день, Господи! Хоть бы раз через порог переступила! Рыжая, крупная, похожая на маленького медведя собака по кличке Найда лежала под новым крыльцом, положив тяжёлую голову на вытянутые лапы. Глаза у неё были такие, будто она знала про эту жизнь что-то важное – то, чего людям знать не полагалось. Просто лежала и смотрела на хозяйку снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего, что Валентина каждый раз отворачивалась первой. – Валь, ну чего ты на собаку-то орёшь? – из глубины дома донёсся голос мужа, Степана Ильича. – Она тебе чего, за стол не садится? – Она мне за порог не заходит! Третьи сутки на дворе ночует! Октябрь на носу, замёрзнет же! Степан вышел на крыльцо. Мужик он был основательный – широкоплечий, невысокий, из тех, что говорят мало, а делают крепко. Посмотрел на Найду, почесал затылок. – Может, запах чужой? Дом-то новы

– Нет, ну вы видали?! Вы это видали, люди добрые?! – Зинаида Петровна так резко распахнула калитку, что та жалобно взвизгнула ржавыми петлями и ударилась о забор. – Алка приехала! Живая, здоровая, на машине! И знаете, зачем? За кошкой! За Муськой своей драной приехала! Через три года – за кошкой! Соседка Тамара Ильинична, полная, рыхлая женщина с вечно красным от давления лицом, аккуратно поставила ведро с водой на крыльцо и вытерла руки о фартук. – Погоди, Зин. Какая Алка? Та самая, что дом бросила? – А то какая! Она, родимая. Собственной персоной. Стоит у калитки, в плаще каком-то заграничном, волосы уложены – не узнать. А на руках – Муську держит, прижимает к себе и плачет. Тамара Ильинична покачала головой и тяжело опустилась на лавку у крыльца. За три года она привыкла к тому, что дом Аллы стоит тёмный, пустой, с заколоченными ставнями. Привыкла к тому, что Муська, серая кошка с рваным ухом и хитрющими жёлтыми глазами, живёт сама по себе – то у одних соседей поест, то у других пер

Щенка подкинули в октябре, когда деревня Калиновка уже пахла прелой ботвой и дымом от сжигаемых куч. Подкинули грамотно – не к калитке, не к крыльцу, а прямо в старый валенок, что стоял под навесом у Трофимовых. Валенок был дедовский, сорок шестого размера, серый от времени и кривой, как жизнь самого деда Василия, – но щенок в нём поместился целиком, только мордочка торчала наружу, мокрая и несчастная. Нашла его Зинаида – жена среднего Трофимова, Андрея. Вышла утром развесить бельё, а из валенка – писк. Тоненький, как комариный, но настырный. Зинаида наклонилась, заглянула в голенище и обомлела. Там лежал щенок – крохотный, с закрытыми глазами, весь в каких-то пятнах. Не то рыжий, не то серый, не то вообще непонятно какой. Одно ухо стояло вверх, другое висело тряпочкой. – Андрей! – крикнула Зинаида таким голосом, каким кричат, когда находят в огороде змею. – Иди сюда! Андрей вышел на крыльцо, дожёвывая хлеб с салом. Был он мужик крепкий, молчаливый, из тех, что слово скажут раз в час,

Антонина поставила на плиту кастрюлю с картошкой и достала из шкафа тарелку. С тех пор, как не стало Геннадия, она продолжала варить картошку на двоих. Четыре штуки, не три и не пять. Вторую порцию съедала утром, холодную, с солью и хлебом. Иногда разговаривала вслух. Не с Геннадием, нет. Просто так. Радио на холодильнике бормотало про погоду. Обещали минус двадцать шесть к ночи. Антонина поправила платок на плечах и потрогала батарею. Еле тёплая. В этом доме батареи грели так, будто экономили на чужих костях. Картошка закипела, и крышка мелко задрожала. Пар потянулся к потолку, осел каплями на плафоне. Антонина убавила газ и села на табурет. За окном фонарь мигнул и погас. Потом зажёгся снова. Двор был пустой, белый, неподвижный. В подъезде что-то стукнуло. Она не сразу обратила внимание. Мало ли. Соседи хлопают дверьми, дети бегают, почтальон бросает газеты мимо ящика. Но стук повторился. Не дверной, другой. Мягкий и короткий, будто кто-то ткнулся носом в стену. Антонина завязала хал

Вера тащила из магазина два пакета – тяжёлых, неудобных, врезающихся ручками в пальцы. Августовское солнце палило нещадно, асфальт размяк и прилипал к подошвам, а в голове крутилась одна-единственная мысль: «Только бы Дашка опять чего не притащила». Потому что Дашка – это стихийное бедствие в розовых кроссовках. Ей двенадцать, а сердце у неё такое, что в него помещается весь мир – со всеми его бродячими кошками, хромыми голубями и одноухими дворнягами. А Вера – одна. Вот уже четвёртый год – одна. Как ушёл Сергей к своей Наталье с бухгалтерии, так и тянет всё сама: и квартиру, и Дашку, и работу в две смены на почте. Алименты Сергей платит – грех жаловаться – но ровно столько, чтобы совесть не грызла, а не столько, чтобы жить. – Ма-а-ам! – раздалось от подъезда таким голосом, от которого у Веры ёкнуло под рёбрами. Она этот голос знала. Это был голос номер три по Дашкиной шкале: «Умоляю-умоляю-умоляю, только не говори нет». Вера завернула за угол дома и увидела дочь. Дашка сидела на корто

Виктор проснулся от тишины: Рекс не лаял. Каждое утро, ровно в шесть – хоть часы по нему сверяй – Рекс подавал голос. Сначала тихо, пробно, будто откашливался. Потом – увереннее. А потом – в полную мощь, басовито, раскатисто, так что у соседки Зинаиды Петровны подпрыгивала крышка на кастрюле с простоквашей. Это означало: «Хозяин, хватит дрыхнуть, солнце уже вон где, пора жить!» А сегодня – ничего. Тихо, как в церкви перед заутреней. Виктор сел на кровати, нашарил ногами тапки и поглядел на часы. Половина седьмого. Рекс молчит уже полчаса. Непорядок. Виктору было пятьдесят три года, и жил он в деревне Сосновке один – если не считать Рекса, четырёх куриц, одного заносчивого петуха по кличке Адмирал и кота Семёна, который, правда, приходил только жрать, а остальное время шлялся по деревне с таким видом, будто он тут главный. Жена Надежда умерла шесть лет назад – тихо, во сне, от сердца. Дочь Светлана жила в городе, звонила по воскресеньям, приезжала на Новый год и в огородный сезон – поми