Никола | Клуб журналистики

— Ты что, квартиру продала?! — Продала. — Без нас?! Без Кости?! Ты вообще нормальная?! — Оксана, я продала то, что купила сама. Своими руками. И на свои деньги. — А Костя?! Он что, не муж тебе?! Он тут никто, да?! — Оксана, прекрати орать. Дети спят. — А мне плевать, что они спят! Ты мне скажи, ты вообще людей за людей считаешь? Или мы для тебя так, мебель? Оксана стояла посреди кухни — в халате, с растрёпанными после сна волосами, с красными пятнами на шее. Она приехала «погостить» на выходные, но осталась на неделю. Потом на вторую. Потом как-то само получилось, что её вещи переехали в шкаф в прихожей, а сама она стала хозяйничать на кухне так, будто квартира была её. Я стояла у окна с чашкой уже остывшего чая. За окном моросил ноябрьский дождь. На подоконнике сохли детские варежки. Где-то в глубине квартиры спал Костя — он вернулся с работы в час ночи и не слышал ничего. Или делал вид, что не слышал. — Я никому ничего не должна, — сказала я тихо. — Это моя квартира. Я её покупала до

— Ты что, хочешь сказать, что я тебе обязана? — Нина Петровна стояла посреди новенькой кухни Анны, и её голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Что я, по-твоему, всю жизнь на твои подачки жила? Анна замерла с чашкой в руке. Только что они мирно пили чай, и она, увидев, как свекровь морщится при виде старого кухонного гарнитура, по-доброму предложила помочь с ремонтом. Обычное дело. Она и не подозревала, что эта фраза станет искрой, от которой вспыхнет всё то, что копилось годами. — Нина Петровна, я совсем не это имела в виду, — Анна поставила чашку на стол, стараясь говорить мягко. — Я просто подумала, может, вам с Александром Николаевичем тоже хочется обновить кухню. У нас есть знакомые мастера, они недорого берут. — Недорого? — свекровь усмехнулась, но глаза остались злыми. — Для тебя, может, и недорого. Ты у нас теперь бизнесвумен. Кондитерская, вторая кондитерская. Квартиры, машины. А мы, значит, должны у тебя милостыню просить? — Господи, какая милостыня? — Анна почувствовала,

— Ты понимаешь, что ты натворила?! — голос Никиты сорвался на хрип, и он швырнул ключи на кухонный стол. Они звякнули о клеёнку, отскочили, упали на пол. — Мать в подъезде стояла! С чемоданами! Соседка Люда ей воды вынесла, потому что она в обморок чуть не упала! Ты хоть представляешь, что теперь будет?! Алина стояла у плиты, спиной к нему. Варила кофе. Турка в её руке чуть заметно дрожала, но она не поворачивалась. Смотрела, как тёмная гуща поднимается к краям, и ждала, когда можно будет снять с огня. — Я тебя спрашиваю! — Никита шагнул к ней, схватил за локоть. — Ты вообще слышишь меня?! — Слышу, — сказала она ровно и сняла турку с плиты. — С третьего раза — точно слышу. Она разлила кофе в две чашки. Одну поставила перед ним. Вторую взяла себе и села напротив. Смотрела, как он мечется по кухне — от окна к холодильнику, от холодильника к двери. Как у него дёргается жилка на виске. Как он не знает, куда деть руки. — Сядь, Никита. Поговорим. — О чём говорить?! Ты всё уже сделала! Замок

— Ты хочешь отдать свою квартиру Игорю? — Не отдать, а продать. По себестоимости. Он же брат мой. — По себестоимости? Полина, ты в своём уме? Эта квартира сейчас стоит в три раза дороже, чем ты за неё заплатила! — Виктор, это просто квартира. Мы всё равно её сдаём, а Игорь с Вероникой мыкаются по съёмным. Пусть живут. — Ты… ты просто… — Виктор отвернулся к окну, сжав кулаки. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — Помогаю твоей семье. Как всегда. Полина не понимала, почему этот разговор вызвал у мужа такую реакцию. Она стояла посреди кухни, держа в руках чашку с остывшим чаем, и смотрела на его напряжённую спину. За пятнадцать лет брака она видела Виктора разным — усталым, раздражённым, весёлым, — но таким она его не помнила. Двухкомнатная квартира на Юго-Западной была её первой серьёзной инвестицией. Полина купила её десять лет назад, когда их мебельный цех только начинал приносить стабильный доход. Тогда это была убитая двушка в панельке с обоями цвета детской неожиданности и полами

— Ты вообще собираешься что-то делать или так и будешь сидеть, пока я тут одна разгребаю? Екатерина стояла в дверях комнаты, скрестив руки на груди. Дмитрий даже не обернулся. Сидел в наушниках, уткнувшись в монитор, и делал вид, что не слышит. За окном моросил ноябрь — серый, промозглый, с той самой противной изморосью, которая заползает под воротник и в самые кости. Батареи шпарили так, что дышать было нечем, но на кухне всё равно гудели кастрюли, а из коридора тянуло чужими духами и запахом жареного лука. — Дима. Я с тобой разговариваю. Он снял одну наушник, не поворачивая головы. — Чего? — Ничего. Просто замечательно. Твои родители приехали три дня назад. Три. Дня. Сказали — на пару часов. И вот, пожалуйста, — папа спит в нашей спальне, мама командует на кухне, а ты играешь в танчики. — Ну не в танчики, а в доту, — буркнул он, наконец обернувшись. — И вообще, они же не навсегда. Побудут и уедут. — Когда? В следующем году? На пенсию? — Кать, ну чего ты начинаешь? Они соскучились. Я

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказала? — Максим резко отодвинул тарелку, и вилка с грохотом упала на пол. — Повтори. Антонина стояла у окна, сжимая в руках потрепанный томик Ахматовой. За окном моросил октябрьский дождь, серый и бесконечный, как их совместная жизнь. Она уже тысячу раз пожалела, что вообще открыла рот. — Я сказала, что хочу оформить наследство сама, — тихо, но твердо повторила она. — Без твоей мамы. Без ее юриста. Я имею на это право. — Право? — Максим расхохотался, но в смехе не было ни капли веселья. — Какое право, Тоня? Ты хоть раз в жизни что-то оформила сама? Ты даже за квартиру платить не умеешь без моей подсказки. — Я плачу за квартиру, — возразила она, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна раздражения. — Уже десять лет плачу. И за свет, и за воду. Ты просто не замечаешь. — Потому что это копейки! — Максим встал из-за стола, и стул с визгом отъехал по линолеуму. — Ты хоть понимаешь, какие деньги там? Квартира в центре! Это же не твоя библиотека вон