Tetok.net

— Верёвку не занимай, кастрюлю на место поставь. Мой дом — мой закон. Оксана поставила таз с мокрым бельём на пол. В квартире на пятом этаже панельки на Первомайке было жарко — конец июля, форточки настежь, а толку никакого. Тамара Степановна стояла в дверях балкона, загораживая проход своим велюровым халатом цвета вишни, и держала обеими руками единственную бельевую верёвку, натянутую от стены до стены. — Мама, там детское, — сказала Оксана. — Тёмке на завтра. — На радиаторе высушишь. Верёвка одна на всех, а всех тут — я. Остальные в гости пришли. В гости. Оксана с мужем и трёхлетним сыном жили здесь второй год. Она перевесила ползунки на батарею, хотя лето и батарея холодная. Молча. Тамара Степановна проследила, чтобы ни одна прищепка не осталась на её верёвке, и ушла на кухню — считать кастрюли. Кастрюль было шесть. Пользоваться Оксане разрешалось двумя: маленькой, эмалированной, с отбитым краем, и ковшиком. Остальные стояли на антресоли, и трогать их было нельзя — «для себя держу,

— Володь, ну ты первым скажи. Ты хозяин, ты и говори. Владимир сидел на краешке дивана и мял пальцами обивку. Галина только что поставила сумку у стены — семь часов в дороге из Волгограда, автобус, пересадка, июльская духота, — а брат смотрел куда-то в угол, мимо неё, и молчал. За его спиной, из кухни, звенела посудой Анжела. Кримпленовая блузка в горох, на пальце колечко с цирконом. — Галин, вы приехали. Мы вас так ждали, — пропела она, выглядывая. — Володя волнуется. А я — ну ты меня знаешь. Я всё по-хорошему хочу. Владимир кивнул. Как будто ему разрешили. Галина села. В квартире брата она была третий раз в жизни. Здесь пахло валокордином и жареным луком, на серванте стояла фотография матери в чёрной рамке, и рядом — деда, в пиджаке, при медалях. Дед смотрел строго, как всегда смотрел. — Ну садись, Галь, — сказал Владимир. — Сядь, поговорим. Она уже сидела. Анжела внесла чай. Две чашки. Себе — в тонкую, с золотым ободком, из кузнецовского сервиза, который мать когда-то берегла в серв

Баба Катя перехватила Ольгу у самого прилавка, вцепилась пальцами в рукав куртки. — Оль, а ты знаешь, что мать твоя Регине магазин расширила? Ткани теперь на весь этаж, я сама видела. И Юльке кухню поставили, гарнитур немецкий, тысяч на пятьсот. Ольга держала два пакета — творог и гречку. Тонкий целлофан резал пальцы. Она поставила пакеты на прилавок. — Когда поставили? — Да с месяц уже. Ты что, не в курсе? Не в курсе. Ольга работала бухгалтером на молочном комбинате в райцентре, сорок минут от деревни, и приезжала к родителям по субботам — так договорились три года назад. В прошлую субботу мать не сказала ни про магазин, ни про кухню. Мать вообще последний год говорила мало, всё больше жаловалась, что времянка холодная. Ольга забрала пакеты, кивнула бабе Кате и пошла к машине. По дороге в голове крутилось не «как они могли», а арифметика, привычная, бухгалтерская. Страховку за дом дали два года назад — три миллиона двести тысяч. Куда столько ушло, если родители до сих пор живут в двад

Качели привезли в субботу утром, на грузовике с краном, и Лена выскочила во двор в халате, потому что не поняла сначала, что это к ней. — Вы куда? Тут частный участок! — Адрес Садовая, двенадцать? — крановщик сверился с бумажкой. — Подарочек принимайте. Качели-диван, навес, всё как полагается. Оплачено. Она стояла босиком на холодных досках дорожки и смотрела, как с кузова снимают здоровенную конструкцию — кованую, с балдахином в цветочек, с мягкими подушками. Такие в каталогах за восемьдесят тысяч. На её участке, который она восемь лет вытаскивала из бурьяна своими руками, эта штука смотрелась как карета у избы. — От кого оплачено? — спросила Лена уже тише. — Тут написано: от Валентины Петровны. С наилучшими. Свекровь. Бывшая свекровь, если уж совсем точно. Та самая Валентина Петровна, которая шесть лет назад, когда Лена с её сыном ещё жили вместе, считала каждую банку тушёнки, привезённую на дачу, и потом при гостях говорила: «А Леночка-то у нас экономная, на моём горбу экономит». Чт

— Остаток внесёшь до пятницы. Шестьдесят тысяч, путёвка горит. Светлана закрыла кран. Вода ещё капала с пальцев на резиновый коврик у мойки. — Мать с автовокзала уже едет, — добавил Павел, не отрываясь от телефона. — Зайдёт, обсудим расселение. Светлана сняла с плеча полотенце, повесила на крючок. На столешнице, рядом с её рабочим ноутбуком, стоял остывший контейнер с пловом — Павел приносил с собой обед, доедал дома. — Какое расселение, Паш? — Пансионатное. Кто в какой комнате. Мать угловую хочет, она тихая. В прихожей звякнул ключ в замке. Светлана даже не вздрогнула. Свекровь имела свой комплект — Павел сделал дубликат полгода назад, не спросив. — Светочка, открывай, руки заняты! — раздалось из коридора. Тамара Степановна вплыла в кухню в бордовом пальто, не сняв его, с двумя пакетами из «Магнита». Поставила пакеты на пол, начала выгружать контейнеры с разноцветными крышками прямо на стол — поверх Светиных бумаг. — Холодец, котлеты, оливье. В дорогу наготовила. На юге-то всё втридор

Тамара Леонидовна ещё не сняла босоножки, а уже обвела рукой прихожую и засмеялась — громко, чтоб слышали все, кто разувался у порога. — Жень, ты только не обижайся, я по-простому, я современная свекровь, не из этих. Просто странно: люди сейчас кухню белую берут, а вы вон какую… ну смелую. Молодцы, чего. Женя поставила тарелку с нарезкой на стол. — Смелую, — сказала она и улыбнулась так же легко. — Спасибо, Тамара Леонидовна. Я знала, что вы оцените. Новоселье в Иванове, июль, две комнаты на пятом этаже. Куплены на Женины деньги от проданной материной квартиры в Кохме плюс её же ипотека. Гостей человек двенадцать: родня мужа, две Женины подруги, соседка снизу — позвали для приличия. Муж, Костя, разливал лимонад и старательно смотрел в графин. — Я ведь почему говорю, — продолжала свекровь, усаживаясь к торцу стола. — Я лёгкий человек. Меня невестки боятся, а зря. Я не лезу. Я просто вижу. Сорок лет в музее проработала, в отделе экспозиции. Вкус — он либо есть, либо нет. — Вкус — это цен

Вёдра стояли у её ног — два, оба с горкой, клубника тёмная, тяжёлая, утренняя. Нина разогнулась, прижала кулак к пояснице, и в ту же секунду из-под навеса донёсся голос свекрови: — Ниночка, ну ты там третье набери заодно. Лёшке с собой банок пять закатаешь, у него ж двое, витамины нужны. Нина набрала воздуха, чтобы ответить, но вместо этого улыбнулась. Привычно, уголками рта. Двадцать два года так улыбается. — Хорошо, Тамара Петровна. И нагнулась обратно к грядке. А внутри будто кто-то медленно закрутил вентиль. До упора. Грядок было восемь. Длинных, по двенадцать метров каждая. Нина сажала их сама, поливала сама, полола на коленях с мая по август — сама. Свёкор когда-то выделил этот участок «молодым», да только молодыми были Нина с мужем тридцать лет назад, а копалась в земле всегда она одна. Родня приезжала к финалу. К ягоде, к закатке, к банкам, аккуратно расставленным по подоконнику в гараже — три ряда, поблёскивают. Телефон в кармане фартука завибрировал. Муж, Сергей. Она вытерла

— Половину гасить будешь ты. Жена по закону за долги мужа отвечает. Наталья закрыла крышку ноутбука на ладонь шире, чем нужно, и палец остался лежать на тёплом корпусе. — За мамин ремонт, между прочим, — добавил Геннадий и постучал телефоном по столешнице. — Так что давай, открывай своё приложение, считай, переводи. В коридоре скрипнула входная дверь. Звякнули ключи о крючок. — Геночка, я сама дойду, — пропел голос из прихожей. — Чайник ставь. Наталья отодвинула ноутбук на середину стола. Наушники сняла с шеи, положила рядом. На экране телефона светилось банковское приложение — она держала его открытым весь вечер, с тех пор как Геннадий начал ходить кругами по кухне и собираться с духом. — И что? — спросила она. — Что «и что»? — Геннадий повысил голос. — Кредит на ремонт. Четыреста восемьдесят. Платёж семнадцать тысяч в месяц. Из бюджета уходит. Из общего. Значит, половина твоя. — Замечательно, — сказала Наталья. Она работала бухгалтером в торговой компании, вела весь первичный учёт, с

Олег резал холодец так, будто резал уже свою собственность. — Мать, ты бы бумаги на дом давно переписала. Чего тянуть. Сказал негромко, между первой и второй. Антонина Павловна сидела во главе стола — маленькая, после инсульта говорила медленно, правую руку держала на коленях. Кивнула. Она всегда кивала Олегу. Марина поставила чайник на подставку и осталась стоять у плиты. Молчать она умела. — Я ж за тобой хожу, мать. Кто, кроме меня. Деверь приехал «помочь с матерью» три месяца назад. Помощь выглядела так: он сидел в большой комнате перед телевизором, а уколы, аптеку, перевязки, врача на дом, памперсы по тысяче двести за пачку возила Марина. Муж, Сергей, возил молча — когда жена напоминала. — Маришка, ну чего застыла, — Олег не повернул головы. — Подай хлеб. И горчицу, она на дверце. Марина подала хлеб. Поставила горчицу. — Не туда. Ближе. Передвинула. За столом сидели ещё двое. Сестра свекрови, тётя Рая, в кримпленовой кофте на пуговках. И муж её, Геннадий Степаныч, который весь вече

Кондиционер Лена выключила в шесть утра, как только услышала шорох гравия под колёсами. Сполоснула под краном ковшик, поставила на летнюю дровяную плитку — заранее, чтоб гость, едва выйдя из машины, услышал не приветствие, а звук закипающей воды. Сама вышла на крыльцо, вытерла руки о фартук и стала смотреть, как из серебристого «Тигуана» выбирается невестка Жанна — в белых брюках, с двумя чемоданами и видом женщины, которая приехала по горящей путёвке в санаторий. — Леночка! Ну наконец-то нормальный воздух! — Жанна сделала вид, что обнимает, а на самом деле прижалась щекой к воздуху у Лениного плеча. — В городе сорок в тени, мы там умираем просто. У вас тут рай. За Жанной из машины полез брат, Сергей. Потом сын их, Артём, четырнадцати лет, не поднимая глаз от телефона. Потом — мать, Валентина Петровна, в широкой панаме, с сумкой-холодильником, которую тут же сунула Лене в руки. — Держи, тут пельмени, разморозились наполовину, в холодильник срочно. Здравствуй, дочка. Мы у тебя поживём н