Tetok.net

Нина мыла окно на кухне. Тряпка, газета по старинке, банка с водой и каплей уксуса на подоконнике. Третий этаж, выходит во двор, тополь почти достаёт до стекла. Она протёрла нижний угол, выпрямилась — и тут зазвонил телефон. Сын. — Мам. Тут такое. Отец звонил. — И? — Он квартиру продавать собрался. Нина поставила банку на подоконник. Вода качнулась. — Какую квартиру. — Нашу. Эту. Ну, его. Вот так. «Нашу. Эту. Ну, его.» Сын в три слова сказал всё, что Нина десять лет не разрешала себе договорить. — Он тебе сам сказал? — Ну да. Сказал, тебе позвонит. Мам, ты не психуй только. — Я не психую. Она и правда не психовала. Стояла с мокрой тряпкой, смотрела на тополь. Развелись они десять лет назад. Тихо, без битья посуды — Серёжа просто ушёл к женщине из своего автосервиса, моложе на двенадцать лет, звали Олей. Нина тогда не плакала при сыне. Плакала в ванной, открыв воду. Это у неё от матери — мать всю жизнь говорила: «Слёзы при детях — слабость, а слабых жалеют, а жалость хуже плевка». Нина

— Своя кровь — это святое, а ты ей кто? Шла бы ты отсюда, сирота казанская! Женщина в кримпленовом халате в крупный горох загородила собой дверь однокомнатной квартиры. На пальцах — три перстня с цирконами, седые корни пробивались сквозь крашеную рыжину. За её спиной, в комнате, на узкой кровати сидела сухонькая старушка и смотрела в пол. Это была лестничная площадка пятиэтажки в Серпухове. Кричала Нелли Борисовна, племянница хозяйки. Старушку на кровати звали Тамара Ивановна. И когда-то, тридцать лет назад, она была единственным человеком, который не отвернулся от Кати. — Здравствуйте, — спокойно сказала Катя. — Я к Тамаре Ивановне. Меня она ждёт. — Никого она не ждёт! — Нелли Борисовна уперла руки в боки. — Тётя Тома уже плохо соображает, ей покой нужен. А то ходят тут всякие, наследство вынюхивают. В комнате старушка подняла голову. — Катюша? — голос был тонкий, надтреснутый. — Катюшенька, ты? — Я, тётя Тома. Я приехала. Катя сделала шаг вперёд. Нелли Борисовна не сдвинулась с места

— Мам, я тебе должна кое-что сказать. Только без обид, ладно? Нина отложила вилку. Лена сидела напротив, в дорогом пальто, которое не сняла даже за столом, и смотрела куда-то в сторону окна. На кухне пахло борщом — Нина варила с утра, ждала дочь, как ждала всегда: с воскресенья на воскресенье, по звонку, по настроению. — Говори, — сказала Нина и насторожилась. Лена выходила замуж. Это Нина знала уже месяц. Жених — Артур, из семьи, про которую дочь говорила с придыханием: отец чем-то владеет, мать в каком-то фонде, дом за городом, машина с водителем. Лена за два года выросла из обычной девочки с окраины в женщину, которая поправляла причёску перед каждым селфи. Нина радовалась за неё. Честно радовалась. — Свадьба будет в загородном клубе. Там всё очень… — Лена пощёлкала пальцами, подбирая слово. — Очень определённого уровня. Понимаешь? — Не очень, — призналась Нина. — Мам. — Лена наконец посмотрела на неё. — Будут родители Артура, их круг. Это люди другого формата. И я не хочу, чтобы ты

Нина пересчитывала проценты в тетрадке. Старая тетрадь, в клеточку, мамина ещё. На обложке маминой рукой выведено «Расходы». Внутри — мамины столбики до девяносто восьмого года, а дальше Нинины. Она вписала новую строчку: «Вклад. 980 000. Ставка 4,1. За год — 40 180». Олег стоял в дверях кухни с телефоном у уха. — Да я говорю, решим вопрос. Жан, ну чего ты. Это же не чужие деньги, это семейные считай. Я с Ниной поговорю. Нина закрыла тетрадь. Не подняла головы. Он зашёл, положил телефон на стол. — Слышала? — Слышала. — Жанка готова свою половину уступить. По-родственному, недорого. Восемьсот просит, хотя дача все полтора стоит. — А почему она вдруг. — Деньги нужны. Машину хочет. — Олег открыл холодильник, достал кефир, отпил из пакета. — Нин, ну это же подарок просто. Дача целиком наша станет. Внукам. — У нас нет внуков. — Будут. Нина смотрела на тетрадь. На мамину надпись. — Олег. Это мамины деньги. Это наследство. — Ну так и я о чём. В семью же вложим, не на сторону. Семья. Он всегда

— Дачку-то мы Людочке отпишем! Своя кровь — это святое, а вы с Колей и так не пропадёте! Светлана опустила нож, которым чистила картошку у летней раковины. Кухня дачного дома, СНТ под Костромой, суббота, полдвенадцатого. Свекровь, Зинаида Павловна, сидела во главе стола в кримпленовой блузке в крупный горох, массивные золотые кольца на пухлых пальцах постукивали по клеёнке. — Я уж и с нотариусом сговорилась, — продолжала Зинаида Павловна. — В среду оформим. Люда, ты слышь? Твоё теперь будет. Людмила, золовка, сидела напротив и листала что-то в телефоне. Подняла глаза, улыбнулась уголком рта. — Спасибо, мам. Давно пора. Её муж Вадим встал, буркнул «пойду гляну машину» и ушёл во двор. Через минуту во дворе щёлкнула зажигалка. Коля, муж Светланы, сидел тут же, у окна, и очень внимательно изучал этикетку на бутылке минералки. Поворачивал её так и эдак, будто там был спрятан смысл жизни. Светлана вытерла руки о фартук. Сказала ровно: — Дачу. — Ну дачу, дачу! — Зинаида Павловна махнула рукой

— Чего расселась? Мужу борщ сварила бы, чем в телефон пялиться, голодранка! Майя положила телефон на стол. Не убрала — положила, спокойно, как кладут на стол сдачу в магазине. На пороге её кухни стоял Пётр Игнатьевич — свёкор, восемьдесят семь сантиметров в плечах и спортивный костюм из ярко-синего флиса, который он не снимал с мая. За его спиной топталась Нелли Аркадьевна, свекровь, в кофте с люрексовой ниткой и серьгами-кольцами размером с дверную ручку. Это была кухня Майи, в её доме, в посёлке под Звенигородом. Дом, который она с мужем строила шесть лет. — Я работаю, Пётр Игнатьевич, — сказала Майя. — Это рабочий чат. — Работа! — фыркнул свёкор. — Бабе работа — мужа кормить да за домом смотреть. А ты сидишь, кнопки тыкаешь. Костя, муж, в этот момент очень внимательно изучал что-то в холодильнике. Спиной к разговору. Третью минуту изучал. В холодильнике было нечего изучать так долго — Майя знала, она его утром мыла. Они приехали в апреле. «На месяцок, Костенька, пока котёл в нашей к

Надя протирала плиту, когда телефон на столе зажужжал. Сергей. Видеозвонок, как он любил — чтоб «вживую». Она вытерла руки о фартук, взяла трубку. — Надь, ну ты как? — Лицо у него было загорелое, не по-московски. За спиной — какая-то кухня, не вахтовая, обжитая. Шторы в горошек. — Нормально. Лиза в музыкалку ушла. Тёма уроки делает. — Слушай. Я тут подумал. — Он отвёл взгляд куда-то вбок. — Квартиру надо бы продавать. Мне здесь сподручнее. Деньги поделим, тебе хватит на однушку где-нибудь в Подмосковье. Чего вам втроём в трёшке болтаться. Надя поставила тряпку на край раковины. — Какую квартиру, Серёж. — Ну какую. Нашу. На Каширке. Нашу. Она запомнила это слово. Потом ещё не раз его вспомнит. — Я подумаю, — сказала она. — Чего тут думать-то, — он уже отвернулся к кому-то за кадром. — Всё, давай, потом созвонимся. Экран погас. Надя постояла. На крючке у плиты висела связка ключей — её, домашняя. От квартиры, от подъезда, от почтового ящика, от подвала, где банки с заготовками. Четыре кл

— Пятьсот восемьдесят — это семье, а не тебе на тряпки! Тамара Николаевна стукнула чашкой о блюдце так, что плеснул чай. Дарья замерла с пакетом из «Пятёрочки» в руке — она только зашла, ещё куртку не сняла. Свекровь сидела на их кухне в Ярославле, по-хозяйски развалившись на угловом диванчике. — Здравствуйте, Тамара Николаевна, — Дарья поставила пакет на стул. — Здравствуй, здравствуй, — свекровь поджала губы, накрашенные перламутровой помадой не по возрасту. — Андрюша, ты ей сказал уже? Про деньги-то? Андрей сидел напротив матери, уткнувшись в телефон. Палец елозил по экрану — рыболовный форум, поплавки, прикормка. Хозяин дома изучал, на что клюёт лещ в мае, лишь бы не поднимать глаза. — Сказал что? — Дарья сняла куртку. Повесила на спинку стула. — Андрей, — повторила она ровно. — Сказал что? — Да ничего такого, — он наконец оторвался от экрана. — Мам, ну ты чего сразу-то. Тамара Николаевна фыркнула и отхлебнула из чашки. На пальцах блеснули два жёлтых колечка с мутными камешками. Да

— Вещи где складывать?! Я что, на пороге стоять буду, как просительница?! Аня обернулась от плиты с половником в руке. В прихожей её двухкомнатной квартиры на Юбилейной стояли две клетчатые сумки, мать Игоря в болоньевом плаще не по сезону и сам Игорь — с виноватым лицом и ключами в кулаке. — Анечка, ну ты не кипятись, — пробормотал он. — Это временно. — Временно? — Аня положила половник на подставку. — Сколько именно временно? — Да какая разница! — Тамара Леонидовна уже протискивалась мимо сумок в комнату, цепляя плечом вешалку. — Сын мать в дом привёз, а она секунды считает! Дожила! Игорь не ответил. Достал телефон, уткнулся в экран, будто там горело что-то срочное. Тамара Леонидовна прошлась по комнате хозяйским шагом. Открыла шкаф. Подёргала ящики комода. Браслет с тремя подвесками-сердечками звякал на её запястье при каждом движении — она их и не снимала, кажется, никогда. — Тесновато у вас, конечно, — вынесла вердикт. — Ну ничего. Я в большой комнате лягу, у окна. Сёмочка мой гов

Платёжка пришла в час ночи — Кирилл всё ещё не спал, листал на кухне телефон, и Марина услышала, как он коротко выдохнул. — Сорок две тысячи в этом месяце, — сказал он, не оборачиваясь. — Подняли ставку по плавающей части. Со следующего опять будет. Марина стояла в дверях кухни в его старой футболке. На плите остывал чайник. Она знала, что у них с платежами туго уже второй месяц, — просто до этой ночи цифры не произносили вслух. — Сорок две, — повторила она. — А было тридцать четыре. — Было тридцать четыре. Они помолчали. За окном гудел мусоровоз — приезжал всегда в это дикое время, как назло. — Я отдам со своей зарплаты, — сказала она. — В этом месяце вытяну. — А в следующем? Она не ответила. В следующем у неё была страховка машины и зубной, который она откладывала с весны. Кирилл повернулся. Лицо у него было не злое — усталое. — Марин. У тебя же квартира сдаётся. Тридцать пять в месяц капает. Давай хотя бы часть оттуда. Просто чтобы не уйти в просрочку. Вот оно. Она ждала этого разго