Tetok.net

— Тамар, ты мне сначала чашку, я старшая. Ольга щёлкнула ногтем по краю блюдца, на сестру не глядя. Тамара налила. Летняя кухня, пятница, седьмой час. Смоленская, дом восемь, восемь соток, кирпичная пристройка Витькиной работы. Ольга села во главе стола сама — её туда никто не звал. Валентина пристроилась сбоку и сразу принялась мешать ложкой в чашке, хотя сахар не клала. Виктор сидел с краю, у окна, с Тамариной ножовкой на коленях: она попросила в среду развести зубья, он пришёл и делал. Перед Ольгой лежал белый лист А4, придавленный солонкой. — Тамар, тебе семьдесят два, — сказала Ольга. — Ты одна. Куда тебе восемь соток и хор твой дурацкий? Ты крышу-то последний раз когда крыла? — В двадцать первом, — сказала Тамара. — Вот. А через пять лет? — Оль, ты последний раз при папке была, — вставила Валентина. — Я тогда с Лёшкой в декрете ходила. Он теперь седой уже. — Ну и что, что седой. Я всё равно родилась в этом доме. Сорок лет ни звонка, ни открытки — и вдруг входящий, сразу с готовым

Звонок был длинный, потом два коротких — так звонят, когда обе руки заняты и давят локтем. Елена сняла наушники, отметила в календаре «готова» и пошла открывать, прикидывая, как выпроводить курьера за сорок секунд: в десять двадцать созвон с региональными, восемь человек, трое из них из Москвы. На площадке стояла Марьяна. Два чемодана на колёсиках, розовый и серый. За чемоданами — Костя с рюкзаком, за Костей — Тимофей, у которого рюкзак был больше него самого. — Лен, я на минуту, — сказала Марьяна и вкатила розовый чемодан в прихожую, не дожидаясь ответа. Серый втолкнула следом ногой. — Мальчики, разувайтесь. Костик, помоги брату. — Марьяна, у меня через двадцать минут созвон. — Ну созвонишься, кто тебе мешает. — Марьяна уже сняла босоножки и прошла на кухню, поставила сумку на стул. — Лен, у нас с Максом развод. Всё, окончательно, я подала. Я улетаю в Турцию с Русланом на две недели, а потом видно будет. Елена стояла между чемоданами. В прихожей было тесно: два мальчика, два чемодана,

— Аль, тут дело такое. Юле нужны деньги на Тимку. Она в суд подала, сорок две тысячи требует. Ты как жена — обязана! Алина поставила сумку с продуктами на пол. Галина Аркадьевна уже сидела за кухонным столом — в своей квартире так по-хозяйски не сидят. Приехала без звонка, в субботу, к половине одиннадцатого. Перед ней лежала пластиковая папка на кнопке. Кнопка была расстёгнута заранее. — Сорок лет бабе, а всё как студентка живёт! — свекровь оглядела кухню. — Ни детей, ни забот. Одни свои спецтехники в голове. Алина разулась. Прошла к холодильнику, разложила пакеты. Восемь лет она эту женщину знает, и все восемь лет разговор начинается одинаково: сначала про возраст, потом про дело. Тюмень, третий этаж, ипотека закрыта за четыре года вместо десяти — она эти платежи считала до последнего. Денис сидел у окна с телефоном. За две минуты не поднял головы ни разу. — Ты садись, садись, — Галина Аркадьевна пристукнула ладонью по папке. — Тут копии. Юлька мне выслала, я в отделении печатала, дв

— Ты вещи свои из материной комнаты вынеси, мне с дороги лечь надо! Нина отложила ручку. Тамара стояла в дверях веранды, в дорожной кофте, с телефоном в кулаке. Приехала в среду из Москвы, с двумя чемоданами и коробкой, перетянутой бельевой верёвкой. Дом был отцов, в Слободе под Клином. Нина прожила в нём всю жизнь и как раз сводила июльские остатки по двум конторам, которым помогала с отчётностью. — Комната не пустая, — сказала Нина. — А что там у тебя? Машинка швейная да коробки. В сарай снесёшь. — Там ещё шкаф. — Нинк, ну ты как не родная. Я четыре часа тряслась. Тамара прошла мимо, не дожидаясь ответа. Открыла дверь в переднюю, встала посреди комнаты и померила её шагами: от окна до печки — семь. — Кровать вот сюда. Машинку в сарай, шкаф Костику отдашь, ему в гараж сгодится. Нина стояла в коридоре. — Занавески я свои повешу, московские, — Тамара уже подцепила ногтем крючок тюля. — А эти выброси, серые какие-то, как в поликлинике. — Оставь крючки, они старые. — Ой, всё у тебя старое

— Ксюш, ты присядь. Я тут всё зафиксировала. За все годы. Тамара Николаевна поставила на кухонный стол синюю папку-скоросшиватель. Пухлую, с растрёпанным углом, перетянутую канцелярской резинкой. Резинку сняла, намотала на палец. Пять минут назад она позвонила в дверь три раза подряд, коротко, как звонят только свои, сама нашла тапки, сама прошла на кухню и села с краю, спиной к плите, где доходила гречка. Ксения выключила газ. Села напротив. Первая страница была расчерчена от руки. Синей пастой, по линейке: дата, что, сколько. Почерк у свекрови был школьный, с нажимом, буквы стояли ровно, как в тетради по чистописанию. — Вот смотри. Две тысячи шестнадцатый, декабрь, шуба. Семьдесят восемь тысяч. Мы с отцом полгода откладывали, ты помнишь, он ещё живой был. — Помню. — Дальше. Роды и коляска, семнадцатый — пятьдесят две. Ремонт кухни, девятнадцатый — сто сорок, наличными привезла, при тебе на стол клала. Крым, двадцать первый — пятьдесят две наша часть. Садик Сонин, три года — сто восем

— Лар, мама останется у нас. Ей у нас лучше. Ты же понимаешь. Я так решил. Лариса поставила чайник обратно на подставку. Не налив. Кухня, девятый день после смерти свёкра, четверть двенадцатого ночи. Игорь говорил в оконное стекло, не оборачиваясь. Нина Петровна сидела за столом с чашкой на блюдце и смотрела в скатерть, будто её тут и не было. — Ей одной там нельзя, — сказал он. — Сорок два года с отцом прожила. Тебе сорок пять, Лар, ты что, не понимаешь? — Понимаю. Она села. В голове встала не жалость и не злость, а простая вещь: семьдесят четыре метра, Мотовилиха, три комнаты. Одна — Полинина, шестой класс, стол у окна. Одна — её кабинет, там второй монитор и сметы по четырём объектам. Одна — спальня. Гостевой нет. Её не построили. — Игорь, а спать она где будет? — Не сейчас же это обсуждать. Он вышел на балкон. Нина Петровна подняла глаза первый раз за вечер. — Ларочка, я тихонько. Меня и не заметно будет. Лариса кивнула. Не ответила. Свекровь жила у них с самих похорон. Привезли на

— Дом-то родительский, Нина! Ты в нём просто пожила подольше, только и всего! Нина закрыла воду. Тамара стояла посреди кухни в белых брюках, с телефоном в руке. За её спиной в дверях топтался незнакомый мужчина в рубашке поло, с чемоданчиком. Приехали без звонка, в субботу, в час дня. — Здравствуй, Тамара. — Здравствуй-здравствуй. Это Эдуард, он по недвижимости. Посмотрит тут у нас всё. Эдуард достал из чемоданчика синие бахилы и аккуратно натянул на туфли. — Дом кирпичный? — спросил он. — Отцовский, шлакоблок, обложили в восемьдесят четвёртом, — сказала Тамара. — Пятнадцать соток, все наши. Эдик, вы пройдите, пройдите. Эдуард прошёл. В коридоре щёлкнула лазерная рулетка, красная точка поехала по обоям. Нина вытерла руки и вышла на веранду. За столом сидела младшая, Люба. Перед ней стояла бутылка домашней и её собственная гранёная стопка, привезённая из дома, — в чужой посуде Люба пить не любила. Рядом её муж Толик изучал клеёнку так внимательно, будто на ней был кроссворд. — Нин, а мы

Тапочки в прихожей были чужие. Клетчатые, маленькие, тридцать седьмой от силы, поставлены носами к стене, а рядом привалилась к тумбе сумка на колёсиках, тоже в клетку. Инна не успела расстегнуть ремешок на босоножке, когда из гостиной донеслось короткое деликатное покашливание — так кашляют, когда предупреждают: я тут, ты только не пугайся. Валентина Тимофеевна сидела в её кресле и вязала. На журнальном столике стоял дозатор с таблетками на семь дней, чай в подстаканнике и лежала стопка сканвордов, перетянутая аптечной резинкой. — Ин, я приехала. Помогать Данечке. Артём в воскресенье привёз. Инна держала в руке сумку с ноутбуком. В клинике она сегодня четыре часа выторговывала у поставщика рассрочку на инкубатор, и в голове ещё крутилась цифра восемь миллионов двести. — Здравствуйте, Валентина Тимофеевна. Надолго? — Да я ж не в тягость. — Спицы не остановились. — У мальчика восьмой класс, лицей, нагрузки. Кто ему бульончик сварит? Ты ж до девяти на работе. Из кухни вышел Артём с полот

— Тёть Оксан, а белое полотенце можно взять? Розовое я уже намочила! Оксана поставила дорожный чемодан на пол в прихожей. Голос шёл из её ванной, там шумела вода и бубнило радио. На вешалке висела чужая джинсовка со значками. Из кухни выглянул Артур, наушники на шее. — О, приехала. Чего в дверях застыла? Тебе сорок один год, а лицо, как будто в квартиру залезли. Это Кристинка. Мариша привезла. Шестьдесят метров, Западный, куплено за два года до свадьбы. Оксана разулась — одну туфлю поставила ровно, вторую поправила носком — и прошла в гостиную. На белом диване лежал раскрытый чемодан. Розовый купальник, стразы на боковом кармане, зарядка, свёрнутая клубком. На кофейном столике — набор для маникюра, три флакончика без крышек, одна крышка на паркете, у ножки. — Надолго это? — Ну на лето, — Артур сел обратно к ноутбуку. — Море ж рядом. — Море в Ростове? — Ну на Азов свозим. Оксана прошла в спальню. На тумбочке лежала её косметичка. Открытая. Крем, который она взяла себе в марте за шесть т

— А банки где?! Я Юльке ещё в мае сказала — тридцать литров огурцов и ассорти на ней! Марина дописала строку в таблице и только потом подняла голову. Валентина Петровна стояла в дверях веранды: в одной руке пакет с крышками, в другой телефон. Во дворе хлопал багажник. — Не будет банок, — сказала Марина. — Чего не будет? — В этом году не кручу. Свекровь положила пакет с крышками прямо на распечатки, лежавшие на столе. Крышки звякнули. — Ты чего это, а? Суббота. Двадцать пятое. Огурец пошёл. — Пошёл, — согласилась Марина и вернулась к ноутбуку. Во дворе Юля уже выгружала ящики. Не пустые — с банками. Литровые, трёхлитровые, вымытые, перевёрнутые горлышком вниз, переложенные газетой. Четыре ящика. Пятый — с крышками и закаточной машинкой. Тара приехала раньше согласия. — Ген, ты бы помог! — крикнула Юля мужу. Гена вылез из машины, взял один ящик, донёс до крыльца, поставил и сел на ступеньку. Достал из кармана солёный огурец в салфетке. Юля вошла на веранду с тетрадным листом. — Мариш, я