Tetok.net

— Квартира на мне записана, Нина. Внуку тут и жить. Валентина Степановна сказала это из прихожей и даже ботинки не сняла. В кулаке она держала свой ключ с пластмассовой клубничкой на кольце. Клубничку ей подарила Алёна, когда была первоклашкой, чтобы бабушка ключи не теряла. Нина стояла посреди большой комнаты с подушечкой для булавок на запястье. Перед зеркалом замерла Эльвира Тагировна из сорок второй квартиры. На ней было недошитое платье цвета морской волны, сколотое по боку дюжиной булавок. — Здравствуйте, мама. Вы бы хоть позвонили. — А чего звонить в свою квартиру? — свекровь сунула ключ в карман плаща. — Тимур в октябре женится. Кристина в положении, жить им негде. Однушку снимать — тридцать тысяч в месяц, с ума сойти можно. А тут две комнаты. — В которых живём мы с Геной. — Вот и поживёте по-родственному. Маленькую молодым, большую вам. А к Новому году, глядишь, найдёте себе чего-нибудь. Вы не бедные: у тебя заказы, у Гены зарплата. Эльвира Тагировна осторожно повернула голову

— Я тут убралась и всё разложила по местам, — сказала свекровь и поставила передо мной сырники. — Ешь, пока горячие. Ножницы не ищи. Они там, где им положено. Где им положено, я не знала. С февраля я вообще плохо понимала, что где лежит на моей собственной кухне. Квартира мамина. Трёшка на Красном Перекопе в Ярославле. Мы с Вадимом жили в ней вместе с мамой, а шесть лет назад, когда мамы не стало, она по наследству перешла ко мне. До февраля всё в ней лежало там, куда это положила я. А в феврале Алевтина Семёновна поскользнулась у своего подъезда, сломала руку, и Вадим привёз её к нам «на месяц, пока гипс». Гипс сняли в конце марта, а «месяц» всё тянулся и тянулся. — Квитанцию твою я в папку убрала, — продолжила свекровь. — Нечего ей на холодильнике висеть. Восемь тысяч девятьсот сорок за сентябрь, Оля. Это потому что ты свет в коридоре не выключаешь. Квитанцию оплачиваю я. Свет в коридоре включает она, когда ночью ходит на кухню пить воду. — Алевтина Семёновна, я в коридоре свет выклю

— Нина, мы всей роднёй посоветовались, — сказал дядя Толя, устраивая на коленях коробку конфет, — и решили: квартиру Клавдии надо оформить на Костика. Это формальность. Парню положено начинать, а у вас с Виктором своя есть. Нина поставила чайник, хотя пить никто не просил. Руки требовали дела. Двушку Клавдии Ильиничны в соседнем с салоном доме она оценивала по объявлениям сама: четыре миллиона восемьсот, не меньше. Клавдия Ильинична умерла в феврале, не дожив двух месяцев до девяноста, и всё завещала Нине. Четырнадцать лет Нина стригла её бесплатно, носила хлеб с молоком и возила в поликлинику. — Дядя Толя, при чём тут Костик? Он Клавдию Ильиничну в глаза не видел. — Так ему под ипотеку залог нужен, дом он берёт. Ты оформляешь дарение, он закладывает, а через год переоформите обратно. Никто тебя не обидит. Он говорил ровно, без запинки. Так отвечают выученный урок. — Ты же на сороковинах сама Костику сказала: «Всё, что надо, сделаю», — добавил Толя. — Я сказала, что помогу с мебелью, е

Покупательница стояла посреди кухни со справкой о зарегистрированных и водила пальцем по строчкам. — Ксения Олеговна, вы. Супруг. Дочь. А это кто? Лаптев Иван Сергеевич, две тысячи второго года рождения. — Племянник мужа. Он здесь не живёт. — Не живёт, а прописан. — Покупательница, полная женщина в бежевом пальто, сложила справку пополам. — Нет, вы поймите правильно, квартира нам очень нравится. Но мы с ипотекой. Банк чужих прописанных не любит, юрист наш тоже. Либо выписывайте до сделки, либо минус четыреста тысяч. Риск же. — Четыреста, — сказал Максим из коридора. Он держал в руке рулетку, которой только что мерил для покупательницы нишу под холодильник, и забыл её смотать. — Ну а как? Вдруг он потом объявится и скажет, что ему жить негде. Я про такие истории в интернете читала. Риелтор, молодой парень с планшетом, кивнул: — Это стандартно, Ксения Олеговна. С прописанными посторонними цена всегда ниже. — Он не посторонний. Он Максима племянник. — Для покупателя посторонний, — вежливо

Гамак Люба повесила между яблоней и столбом веранды в первый же день майских, как вешала каждый год. Натянула, подёргала узел, легла и сказала оттуда, не открывая глаз: — Наташ, а вы чего приехали? Мы же договаривались: на майские я тут с внуками. Наталья стояла у калитки с сумкой. Михаил выгружал из багажника пустые клетчатые баулы, купленные утром на рынке у вокзала по сто восемьдесят рублей за штуку. — Люб, мы поговорить приехали, — сказал он. — Мы дачу продаём. Гамак качнулся. Люба открыла глаза. — Как продаёте? — Обычно, — сказала Наталья. — Антону на ипотеку нужен первый взнос, полтора миллиона. У нас таких денег нет. А дача примерно столько и стоит. — Миша. — Люба села в гамаке, спустив ноги в Натальиных калошах. — Миш, ты слышишь, что она говорит? Михаил бросил баулы на крыльцо. — Слышу, Люб. Мы вместе решили. — Вместе. — Люба встала. — Дача семейная, Миша. Я в этой деревне выросла. Мамин дом тут стоял, через три участка. Папа нас на речку водил. Как у вас язык поворачивается?

— Надежда Викторовна, вы ключи от квартиры дочери мне отдайте. Мне как матери положено, а вам там по корзинам лазить нечего. Надежда прижимала телефон плечом и одной рукой снимала с сушилки рабочие носки сына. Было восемь утра субботы, на плите шипела турка. — Доброе утро, Жанна Олеговна. По каким корзинам? — По бельевым! Алинка на сохранении лежит, а вы её вещи из спальни выгребаете. Сорочки, полотенца, всё подчистую. Это вообще как называется? — Это называется стирка. Машинка у них ещё в октябре сломалась. — С машинкой мы бы сами разобрались. А ключи отдайте. Я теперь там за порядком смотрю. Надежда сняла турку с огня за секунду до того, как кофе полез через край. Сватья говорила «квартира дочери», хотя квартира была Надеждина. Двушка в Твери, в Заволжском районе, кирпичный дом, третий этаж. Досталась от мамы, которая умерла шесть лет назад. Надежда вступила в наследство, сделала ремонт, а три года назад, после свадьбы, пустила туда сына с молодой женой. Жили они бесплатно и платили

— Ну слава богу! Хоть кому-то в этой семье повезло, — Римма Степановна прижала ладонь к груди. Локтем она задела связку ключей, и медный колокольчик на кольце тренькнул. Свидетельство о праве на наследство лежало на кухонном столе рядом с сахарницей. Надя забрала его у нотариуса в обед, отпросившись ради этого из аптеки на два часа. Свекровь пришла вечером, сказала, что шла мимо, и принесла пачку сушек. — Однокомнатная? В Брагине? — Римма Степановна подтянула бумагу к себе. — Это ж миллиона четыре. — Четыре триста, если продавать, — сказал Роман. — Только Надя не продаёт. — Да кто говорит продавать! Ой, Надюша, я так рада. Валентина Фёдоровна хорошая была женщина, аккуратная. Она отхлебнула чаю, разломила сушку и положила обе половинки на блюдце. — Квартира пустая стоит, а у меня внуки на одном диване спят. Надя поставила чайник обратно на подставку. — Тимоша в шестом классе, ему уроки делать негде, — продолжала свекровь. — Златочка в первый пошла, ей режим нужен. Кристина вечерами на

Зоя Павловна сидела у Раисы Фёдоровны в сенях на лавке и держала на коленях электрический чайник. Шнур аккуратно намотан на ручку, обе ладони на боках. Нина сначала решила, что чайник горячий и Зоя Павловна об него греется. Потрогала — холодный. — Зоя Павловна… Вы откуда? — Из дому. Да не из дому уже, — Зоя Павловна подвинулась, будто на лавке было тесно. — Ты не суетись. Я посижу, если Раиса не против. — Как вы меня нашли-то? — Ты ж на Новый год сама сказала: на Школьной, у Раисы Фёдоровны, дом с зелёной калиткой. Я записала. Я всё записываю. — Раиса Фёдоровна против всего, — сказала Нина. — Ой, извините. Это я не про вас. Вы давно сидите? — С обеда. Она звала в дом, я говорю: дождусь. В сенях к концу сентября уже стыло, от пола тянуло холодом. Нина взяла Зою Павловну за руку. Пальцы сухие, ледяные. — Что случилось-то? — Продала я дом, Нинок. За три миллиона сто. А денег нет. — Как — нет? — Отдала. Молодому человеку из Центробанка. Он без шапки пришёл, я ещё сказала: застудишься. Ну к

— Дом бабушкин, значит, наш общий, — сказала тётя Зина и придвинула к себе миску с огурцами. — Так что в июле я туда внуков привезу, на месяц. Ты же не против, Таюша? Тая как раз вынесла из дома чайник. Три сотки картошки они с Петей посадили к обеду вдвоём. Родня всё это время сидела на лавке под яблоней и руководила: Эдик показывал, где ровнее, Оксана снимала процесс на телефон, а тётя Зина считала, что борозды кривоваты. Теперь все перебрались за стол. — В июле у меня там крыши не будет, — сказала Тая и поставила чайник на подставку. — Я вас за этим и позвала. Дом в деревне под Тверью, в сорока минутах от города, бабушка Клавдия подарила Тае ещё при жизни. Последние восемь лет Тая возила её по врачам и ночевала у неё после каждой выписки, а тётя Зина звонила по воскресеньям и спрашивала, не нужно ли чего. Тогда она сказала «ну, как знаешь» и больше об этом не заговаривала. До сегодняшнего дня. — Как это не будет? — спросила тётя Зина. — Так. Шифер ещё дедушка клал. Над сенями течёт,

Расчётный листок Ирина развернула прямо в коридоре поликлиники, между своим кабинетом и автоматом с бахилами. Строчка «Удержания по исполнительному документу» стояла сразу под окладом. Двадцать одна тысяча четыреста. — Ир, ты чего встала? — спросила Люба из регистратуры, проходя мимо со стопкой карточек. — Зарплату дали. — Ну и радуйся. Нам вон премию опять в следующий квартал перенесли. Ирина сунула листок в карман халата, к ключу от кабинета. В десять у неё была воротниковая зона у мастера с литейного завода, в одиннадцать — мальчик со сколиозом, которого бабушка приводила с пакетом сушек, в двенадцать — водитель троллейбуса Сафронов с поясницей, который на каждом сеансе пересказывал новости седьмого маршрута. Руки делали своё, а голова считала. Двадцать одна четыреста — половина. Ровно половина её зарплаты ушла банку за чужую машину. Вечером она положила листок на стол перед мужем, рядом с его тарелкой. — Коля. Это твой брат. *** Четыре года назад Миша, младший брат Николая, решил к