Спецслужбы, факты и мифы

Чай остыл еще в полдень, покрывшись серой пленкой от жесткой водопроводной воды. Андрей Платонов отодвинул надколотую кружку к краю шаткого канцелярского стола. Пальцы занемели от сквозняка, который упорно тянул из щелей старой рамы. Октябрь в девяносто пятом выдался промозглым, злым и темным. В коридоре райотдела гулко хлопали обитые драным дерматином двери. Слышалась ругань, доносился едкий дух промокшего сукна, дешевого табака и сырой штукатурки. Дверь в кабинет старшего опера приоткрылась без стука. На пороге стояла женщина в старомодном драповом берете с потемневшей брошкой у виска. В руках она сжимала выцветшую авоську, внутри которой виднелась папка из серого картона. Пальцы старухи мелко дрожали. Войдите, присаживайтесь. Вы ко мне? Платонов показал рукой на хромоногий стул с потертой фанерной спинкой. Женщина тяжело опустилась, не разжимая побелевших кулаков. К вам, сынок. В дежурке сказали, майор Платонов по розыску самый дотошный. Меня Анна Сергеевна зовут. Учительница я, сор

Звон в ушах стоял тонкий, сверлящий, будто кто-то забил в висок медный гвоздь. Платонов с трудом разлепил засыпанные землей веки. Во рту хрустел песок вперемешку с горькой гарью. Ночной воздух драл легкие, пахло паленым сукном, серой и горелым торфом. Справа по брустверу все еще хлестали трассеры. Пули ввинчивались в песчаный склон с сухим, щелкающим звуком. Платонов уперся локтем в глину, попытался приподняться. Тело отозвалось тупой тяжестью, но кости были целы. Шлем сорвало ударной волной, холодный ком земли сполз за ворот гимнастерки. Генерал Воронов был жив. Он стоял на коленях у разбитого щитка станкового пулемета, прижимая окровавленный рукав кителя к ребрам. Лицо комкора в багровых отблесках пожара казалось высеченным из гранита, губы побелели, но серые глаза смотрели вперед без тени паники. «Живой, капитан? — хрипло выдохнул генерал, даже не обернувшись на шорох. — Подбирай гранаты. Танк ползет по левой гати, пехоту за собой тянет. Если они сомнут заслон, госпиталю конец». Пла

Вода с брезентового козырька стекала прямо за воротник шинели. Холодная, липкая струйка ползла между лопатками, но капитан Платонов даже не дернул плечом. Привык. В кузове полуторки трясло так, что зубы стучали о край алюминиевой кружки. Дороги под Ельней в октябре сорок третьего года не существовало. Была лишь серая каша из жирной глины, перемешанная танковыми траками и колесами тяжелых орудий. По обочинам стояли остовы сожженных телег, торчали в небо черные стволы обугленных берез, да изредка темнели свежие могильные холмики с фанерными звездами. Платонов придерживал левой рукой застежку полевой сумки. Внутри лежала плотная картонная папка, подшитая толстой суровой ниткой. На обложке химическим карандашом стоял четкий гриф особого отдела и фамилия: «Воронов П.С.». А ведь еще в августе эту фамилию в полосе Западного фронта произносили с глухим солдатским уважением. Комкор Воронов. Человек, который не кланялся пулям под Москвой и держал рубеж под Ржевом до последнего патрона. Теперь же

Шипение магния разрывало предутреннюю тишину. Ракета качалась под крошечным шелковым куполом, роняя в черную рябь реки ослепительно яркие хлопья огня. Белый, ядовитый свет заливал воду, выбеливал глиняные откосы советского берега и обнажал каждый торчащий из ила сук. Воронов оцепенел. Пальцы комдива Бережного все так же железной хваткой сдавливали плечо капитана, впиваясь сквозь тонкое исподнее прямо в ключицу. Никто не смел вздохнуть. На нашем берегу замерли все, саперы вжались в раскисшую глину, стрелки в передовых окопах затаили дыхание. Казалось, даже капли воды перестали срываться с пожухлого тальника. А посреди реки, у ржавого борта разбитой баржи, белело худое лицо Алеши. Парень замер. Он не стал судорожно карабкаться на железный настил и не попытался нырнуть. Опыт мальчишки, выросшего на глухих вятских озерах, подсказал ему единственно верное решение. Алеша просто прижался щекой к замшелому борту судна, погрузив тело в воду почти по самые ноздри. Над поверхностью торчала лишь с

Река дышала сыростью. Черная, маслянистая на вид вода лениво катила волны под обрывистым берегом. Было холодно. Осенний туман стоял плотной стеной, цепляясь за пожелтевший тальник и скрывая противоположный крутояр. Оттуда, из белесой предрассветной мути, не доносилось ни звука. Ни лая собак, ни лязга гусениц, ни кашля часовых. И эта вязкая тишина давила на виски сильнее тяжелого минометного налета. Капитан контрразведки Степан Ильич Воронов стоял на краю глинистого уступа, зябко втянув голову в поднятый воротник выгоревшей шинели. Его пальцы с въевшейся в поры махорочной желтизной машинально щупали плоский жестяной портсигар в кармане. Там давно не было папирос. Там лежали сложенная вчетверо пожелтевшая фотокарточка тридцать шестого года и серебряные карманные часы с потертой крышкой. Часы молчали, их пружина лопнула еще под Вязьмой. Но капитан не вынимал руку из кармана. Привычка. Сзади захлюпала раскисшая грязь под тяжелыми кирзовыми сапогами. Воронов даже не обернулся. По тяжелому,

Синицын метнулся вбок с кошачьей ловкостью. В тусклом свете керосинки хищно блеснуло узкое лезвие трофейного ножа. Он перехватил Марфу за горло левой рукой. Прижал старуху к себе, прикрываясь ее маленьким телом как живым щитом. Правая рука с зажатой сталью замерла в сантиметре от ее шеи. Гармонист вскрикнул и сполз на пол под лавку. Бойцы у печи оцепенели. Никто не успел даже вытащить оружие. Все произошло за долю секунды. Слишком неожиданным был этот звериный бросок от человека, который минуту назад душевно улыбался и пел родную песню. Громов не дернулся. Рука капитана уже лежала на ребристой рукояти пистолета. Он взвел курок мягко и почти беззвучно прямо в кармане шинели. — Опусти нож. Голос особиста прозвучал сухо. — Некуда тебе уходить, парень. Кругом болота и наши патрули. Синицын тяжело дышал в ухо замершей старухе. Вся его напускная крестьянская простота слетела словно сухая шелуха. Взгляд стал расчетливым и ледяным. Губы искривились в нехорошей усмешке. — Шаг назад, капитан. Он

Грязь густо чавкала под тяжелыми коваными сапогами. Дождь сек мутное стекло узкого окошка избы мелкими колючими каплями. Капитан Павел Громов стоял у рамы и привычно растирал левую ногу. Она невыносимо ныла после старой ельнинской контузии. И это тянущее тупое чувство всегда приходило к непогоде. А еще оно часто служило предвестником тяжелой работы. Во двор комендатуры тяжело вполз потрепанный грузовик. Мотор натужно чихнул сизым дымом и заглох. Откинулся мокрый брезент кузова. На раскисшую землю посыпались люди. Это была очередная группа вышедших из глухих лесов партизан. Люди выглядели изможденными. Мокрые ватники висели на них тяжелыми комьями. Заросшие лица казались серыми от въевшейся золы и усталости. Но один человек сразу привлек внимание капитана. Он спрыгнул с борта легко и пружинисто. На его груди тускло блеснула орденская планка. Широкоплечий боец с открытым лицом сразу начал балагурить с подошедшими охранниками. Он похлопал по плечу молодого конвоира. Улыбнулся во весь рот.

Морозный ямальский воздух резал горло словно битое стекло. Термометр на технологической эстакаде показывал минус сорок три градуса. Но ни Воронов, ни Костин не чувствовали этого обжигающего дыхания севера. В ушах гудело от запредельного выброса адреналина. Они неслись по решетчатому переходу над технологической траншеей. Под сапогами гулко дребезжало железо, покрытое ледяной коркой. Внизу, в полутьме бетонного лотка, темнело исполинское тело магистральной трубы. Диаметр один метр сорок сантиметров. Внутри этого стального цилиндра неслась сжатая газовая масса под колоссальным напором. Любая трещина здесь означала бы мгновенный объемный взрыв чудовищной силы. До узла байпаса оставалось метров сорок. Стрелка открытого механического манометра у перемычки уже дрожала возле отметки сто пять атмосфер. Стремительно приближалась красная черта. – Вон он, штурвал! – хрипло выкрикнул Воронов на бегу, выбрасывая вперед руку в замасленной рукавице. В свете желтых прожекторов на боковом отводе высила

Железобетонная плита под подошвами тяжелых ботинок едва заметно подрагивала. Это была привычная, знакомая до последней жилы вибрация. Так дышит магистраль на выходе с компрессорной станции. Павел Сергеевич Воронов снял толстую рукавицу. Прижал голую ладонь к холодному фланцу байпасного узла. Металл обжигал сухим ямальским морозом, пахло одорантом, горелым машинным маслом и сырым мартовским ветром. Стрелка манометра на контрольной гребенке стояла мертво на отметке девяносто восемь атмосфер. Но что-то в этом гуле было чужое. Едва уловимый фальшивый тон, похожий на свист тонкой проволоки в щели забора. И этот свист Воронову не нравился. Совсем не нравился. В диспетчерской светилась зеленая россыпь мониторов. Там пили растворимый кофе из бумажных стаканчиков молодые парни в синей спецодежде с новенькими шевронами. Они верили экранам, верили датчикам, верили импортным контроллерам с яркими диодами. А Воронов верил только руке и уху. Он прошел эту трассу в восемьдесят втором году простым де

Тяжелый граверный молот рассек воздух в полудюйме от виска Северцева. Сыщик не стал пятиться. В тесных подвалах отступление означает смерть под сапогами. Вместо шага назад Платон Андреевич резко подался всем корпусом вперед, подныривая под занесенную руку старика, и с размаху ударил плечом в сухое подреберье Богомолова. Раздался сухой хруст, фальшивомонетчик хрипло взвыл и отлетел на печатный верстак. Стопка медных пластин с грохотом посыпалась на каменные плиты пола. — Режь легавого! — взвизгнул мастер, харкая темной слюной. — Живым не выпускать! Двое подручных в армяках уже летели на сыщика. В тусклом свете жестяных ламп хищно блеснули широкие лезвия мясницких ножей. Времени на раздумья не оставалось. Северцев выдернул из кармана сюртука не револьвер, на взвод курка ушли бы драгоценные доли секунды, а тяжелый кошель с пятью сотнями николаевских серебряных полтинников. Холщовый мешок, свистнув в воздухе, сокрушительной свинцовой гирей врезался в челюсть первого нападавшего. Раздался г