Рассказы от Юли. Лубок.

— Врачом стать мечтаешь?! Иди мой цыганку-бомжиху в 12-й, — Регина швырнула грязную тряпку, и та шлёпнула Лену по щеке мокрой пощёчиной. В коридоре пахло хлоркой и подгоревшей кашей из столовой. Лампа под потолком моргала. Регина стояла, упёрев кулаки в широкие бока, белый халат натянут на груди, на пальце — золотой перстень с красным камнем. За её спиной, у поста, две санитарки прыснули в кулаки. Лена подняла тряпку с пола. Кафель был в разводах после ночной смены, под подошвой что-то хрустнуло — сухарь из чьей-то передачки. Она молча развернулась и пошла к ведру. — И ведро своё забери, отличница, — крикнула Регина в спину. — А то по запаху от тебя — будто ты сама с трассы. Санитарки опять засмеялись. Лена не обернулась. 19 лет. Сирота из деревни Калинино, что в 60 километрах по разбитой дороге. Общага при больнице, койка у окна, под подушкой — потрёпанный учебник анатомии. Год до подачи документов. Год отжимать эти тряпки. Она набрала в ведро горячей воды, плеснула из бутылки хлорки.

Каталка с грохотом влетела в приёмный покой. Колёса оставили грязный след по линолеуму — мокрая земля, кровь, что-то ещё, пахнущее придорожной канавой и бензином. Санитары отступили, как от прокажённого. Аркадий Белявский стоял у стойки, поправляя манжет халата. Он посмотрел на каталку, потом на часы, потом снова на каталку. Сморщился. — Это что? — С трассы. Дальнобойщик сбил, не остановился. Кто-то вызвал. — Документов нет? — Никаких. Белявский поджал губы. За окном выла сирена ещё одной скорой, ночь раскатывала по асфальту мокрый шум октября. На каталке лежал человек в чём-то, что когда-то было пальто. Седая щетина, серое лицо, разорванная штанина, под ней — кость, торчащая косо, не как должно. На груди — тёмное пятно, расползающееся. — Бродяга, — сказал Белявский. Не вопрос. В дальнем конце коридора стоял Алексей Корнев. Он только что снял маску после плановой грыжи и ещё не успел сесть. Белявский повернулся к нему всем корпусом, медленно, как поворачиваются, когда уже знают ответ.

— ...и он, представляешь, до сих пор уверен, что я ношу его наследника. Купила тест в аптеке для дуры, две полоски нарисовала маркером, сфоткала. УЗИ мне Лерка из клиники сделала за пятнадцать тысяч — взяла снимок какой-то реально беременной бабы, имя замазали, дату поставили. Артёмушка плакал, когда увидел. Целовал живот. Я чуть не заржала ему в лицо. Маргарита Васильевна стояла в трёх шагах от двери кухни, в дешёвом фланелевом халате, с подносом в руках. На подносе — пустая чашка из-под чая с мелиссой и блюдце с засохшей долькой лимона. Поднос был тяжёлый, серебряный. Она держала его ровно. В кухне горел только свет над островом. Алиса сидела на высоком барном стуле, поджав под себя ногу в шёлковом коротком халате, и говорила в телефон, поставленный на громкую связь. Из динамика смеялась подруга — высокий, прокуренный смех. — Алиска, ты гений. Просто гений. — А что я тебе говорила. Главное — не торопиться. Год я его обхаживала, год. И вот пожалуйста: загородный дом, машина, карта без

Порог ЗАГСа плавился в августовском мареве. Чёрные машины выстроились вдоль бордюра, водители курили в сторонке, гости толпились на ступенях с бокалами и смехом, который казался слишком громким для такого тонкого утра. Лена стояла чуть в стороне от всех, у белой колонны, и фата стекала с её плеч на разогретый асфальт. Роман наклонился к её щеке, мазнул губами по уху. — Я забыл букет в машине. Минуту. Он пошёл к парковке, на ходу доставая ключи. Тёмно-синий костюм сидел на нём идеально, как и всё, что он надевал последние полгода. Лена смотрела ему вслед и думала, что в 28 лет она наконец-то поняла, что такое спокойствие. Не радость, не восторг — именно спокойствие, ровное, как утренняя вода в бассейне. Спокойствие человека, который выстроил свою жизнь сам и теперь имеет право её любить. Что-то осторожно дёрнуло её за подол. Она опустила глаза. Маленький мальчик, лет 8, чумазый, в большой не по росту футболке, держал двумя пальцами край её кружева. Чёрные глаза смотрели снизу вверх — не

Тележка с медикаментами врезалась в дверной косяк, и звон стеклянных пузырьков прокатился по коридору частной клиники «Меридиан». Санитарка Вера Сомова толкнула дверь палаты №1 плечом, потому что руки были заняты, и шагнула внутрь, готовясь к привычному ритуалу: проверить капельницу, протереть лоб, перевернуть тело, которое за 2 года стало лёгким, как высохшая ветка. Она замерла на пороге. Под казённым одеялом, на груди Артура Колесникова, что-то шевелилось. Маленький бугорок, ровно дышащий, прижавшийся к рёбрам человека, который сам не дышал глубоко уже 730 дней. Вера сделала шаг вперёд. Воздух в палате был мёртвым — кондиционер гнал его по кругу, выхолащивая всё живое, оставляя только запах антисептика и пролежней. Но сейчас в этом мёртвом воздухе пахло чем-то ещё. Пылью улицы. Чужим, тёплым, детским. Она потянула край одеяла. На груди Артура, свернувшись калачиком и подложив ладошку под щёку, спала девочка. Лет 6, не больше. Смуглая кожа, чёрные волосы, заплетённые в две неровные ко

Спичка чиркнула о коробок и вспыхнула жёлтым. Инга прикрыла огонёк ладонью, и тени поползли по земляным стенам подвала. Пахло мышами, прелой картошкой, известью. И ещё чем-то — старой бумагой, тем особым запахом, который ни с чем не спутаешь. Чемодан стоял в углу. Коричневая кожа покрылась белёсым налётом плесени, латунные уголки позеленели. Инга присела на корточки. Спичка догорала, обжигая пальцы. Она зажгла вторую, поставила на перевёрнутое ведро огарок свечи, найденный наверху, в кухонном шкафу. Замок щёлкнул сразу. Ржавый, но не запертый — просто прикрытый. Сверху лежала газета. «Областные вести», 19 марта. Год — тот самый, когда её увезли в наручниках из зала суда. Инга осторожно отложила газету. Под ней — папка из синего картона, перевязанная аптечной резинкой. Резинка лопнула от первого прикосновения. Карты роддома. Журнал операционных листов. Копия с печатью лаборатории — анализ крови Реброва Софья Игоревна, дежурный врач, 03:40 ночи. Этанол — 1,8 промилле. Инга села прямо на

Голос Кудрина бил по стенам конференц-зала, как молоток по жести. — Из-за этого человека умер пациент! Вот этот, в халате не по размеру, не простерилизовал операционную! Занёс инфекцию! Я двадцать пять лет здесь, я не позволю, чтобы какой-то санитар с улицы решал, кому жить, а кому умирать! Он тыкал пальцем в Артёма, стоявшего у задней стены. Палец дрожал — у Кудрина дрожал, не у Артёма. Артём держал руки в карманах халата, смотрел в одну точку на полу, где плитка отошла от клея и поднялась рыжим горбиком. Под горбиком копилась грязь. Её никто не вычищал, потому что вычищать должен был санитар, а санитара только что назначили виновным в смерти. В зале сидели 40 человек. Ординаторы, медсёстры, два анестезиолога, заведующие отделениями. Никто не поднимал головы. Молодой хирург Беляков ковырял заусенец. Анестезиолог Маркина смотрела в пол, как будто там было написано, что делать. Старшая медсестра Зоя сидела во втором ряду, прямая, с белыми костяшками сжатых на коленях рук. Платок на её ш

Тяжёлый стук обрушился на боковое стекло, и Денис вздрогнул так, что ремень безопасности впился в ключицу. За окном стояла женщина — высокая, в длинной тёмной юбке, с чёрным платком, повязанным низко, почти на брови. Цыганка. Лицо её было мокрым от мороси, но глаза смотрели сухо и прямо, как смотрят люди, которые не просят, а сообщают. — Опусти, — сказала она через стекло. Денис нажал на кнопку. Холодный воздух вместе с запахом мокрого асфальта и выхлопов хлынул в салон. — Девушка, я тороплюсь, — он попытался улыбнуться. — В роддом еду. Жена рожает. — Знаю. Это «знаю» прозвучало так, что улыбка сошла сама собой. Впереди багровели стоп-сигналы — глухая столичная пробка, в которой машины не двигались уже минут двадцать. Туман висел между фонарями, превращая их в размытые жёлтые круги. — Слушай меня, — женщина наклонилась ближе. — Приди тихо. И не входи. — Что? — Постой у двери. Слушай. Она выпрямилась и пошла прочь между машин — спокойно, не оглядываясь, будто сделала свою работу и больш

Смех ударил в стены ординаторской, отскочил от стеклянных шкафов с инструментами и завис в воздухе вместе с запахом кофе и хлорки. Богданов сидел во главе стола, откинувшись в кожаном кресле, и постукивал золотой ручкой по краю столешницы. Макар стоял в дверях, в руках держал картонную коробку. В коробке — халат, две книги, фотография матери и старый скальпель в потёртом кожаном чехле. — Так значит, в Загорье едешь? — Богданов растянул губы. — Лечить бабок от поноса? Кто-то фыркнул. Молодой ординатор Лосев согнулся над столом, зажимая рот ладонью. Анестезиолог Вильчевская сняла очки и протёрла их платком, чтобы скрыть улыбку. У окна стоял заведующий торакальной Маркович и жевал бутерброд. Бутерброд был с сёмгой. — В Заречное, — сказал Макар. — Какая разница. — Богданов махнул рукой. — Там одна разница: где твоя карьера сдохнет — у пятого километра или у седьмого. — Я подал заявление 2 недели назад. — Я помню. — Главврач наклонился вперёд. — Я просто хочу, чтобы ты ещё раз подумал. Здес