Забытые в лесу

Августовское солнце висело над Полесьем как раскалённая сковорода, припекая макушки сосен и выжигая траву на пригорках до желтизны. Пахло сеном, переспелой земляникой и тем особенным, щемящим дух ароматом уходящего лета, когда каждый день кажется последним тёплым вздохом природы перед долгой зимней спячкой. Вдоль единственной улицы, больше похожей на утоптанную тропу, тянулись покосившиеся заборы, за которыми угадывались огороды с привядшей от жары ботвой, и старые дома с резными наличниками, чьи стёкла тускло отражали полуденное марево. Полесье жило своей размеренной жизнью, где каждый знал каждого, где сплетни передавались быстрее ветра, а чужие тайны хранились за крепкими замками, но при этом были известны всей деревне. Здесь не было места случайностям — любой прохожий, любая телега или редкая легковая машина становились событием, которое обсуждали за вечерним чаем у печки. В доме на самом краю Полесья, там, где дорога обрывалась у самого леса, жил Егор Степанович — высокий, сухоп

Тихон Рябинин вышел на крыльцо в пятом часу утра, когда небо над деревней Горюхино только начинало сереть, обещая ясный день. Пахло прелой листвой и сырой землёй — весна в этом году пришла ранняя, снег сошёл уже к середине марта, и сейчас, в первых числах апреля, поля чернели готовой к посеву почвой. Тихон закурил самокрутку, прищурился на восток, где над лесом разгоралась алая полоса, и тяжело вздохнул. Ему было шестьдесят четыре, спина ныла после вчерашней починки забора, а в груди саднило от той глухой тоски, что поселилась там ещё прошлой осенью, когда ушла его Мария. Не то чтобы она умерла — нет, Мария была жива, здорова и даже бодра, но ушла она к Ивану Калинину, своему бывшему однокласснику, который недавно вернулся в деревню после тридцати лет жизни в городе. Иван приехал прошлым летом, купил дом напротив, через дорогу, и с первого же дня стал ходить к Марии помогать по хозяйству. Тихон тогда думал — так, по-соседски, а оказалось — по-другому. — Ты не обижайся, Тихон, — сказ

Бабушка Сима умерла в понедельник, когда я как раз собрался ехать в город. Она лежала на своей железной кровати, прикрытая выцветшим стеганым одеялом, и казалось, будто просто спит. Только вот лицо было каким-то слишком спокойным, почти прозрачным, как у кукол, которых я в детстве выкапывал из старых сундуков на чердаке. Я остановился в дверях с рюкзаком за плечом и смотрел на неё несколько минут, не в силах ни закричать, ни заплакать. В горле застрял ком, и только слёзы сами собой покатились по щекам, падая на пыльный дощатый пол. Вся деревня потом пришла прощаться. Люди стояли молча, кто-то крестился, кто-то просто смотрел в землю. Только соседка тётя Нюра, высокая сухая женщина с вечно недовольным лицом, вдруг запричитала громко, причитая так, что по спине бежали мурашки. — «За что, Господи, за что такую женщину забрал?» — она хваталась за сердце и качалась из стороны в сторону, как старая берёза перед грозой. А я стоял и думал о том, как же мне теперь здесь жить без неё. Дом, в

Дождь начинался всегда одинаково — с запаха. Сначала земля отдавала пресной сухостью, потом в воздухе появлялась терпкая горечь полыни, и уже следом начинали тяжелеть листья на старом вязе, что рос у самого крыльца. Баба Нюра знала этот порядок за шестьдесят восемь лет, что прожила в деревне Горюхино, могла бы определить дождь за час до его прихода, даже если бы небо оставалось безоблачным. Но сегодня она не смотрела на небо. Она смотрела на стол. На столе, на вытертой до дыр скатерти, лежал хлеб. Обычный ржаной хлеб, испеченный ею же еще вчера утром, и сейчас, спустя сутки, он уже начал черстветь. Над ним вились мелкие мошки, которые в этом году плодились с каким-то ожесточением. Баба Нюра смотрела на хлеб и не видела его. Она смотрела сквозь него, в то утро, когда впервые поставила на этот стол каравай свежего хлеба — молодой женой, с красными от замеса руками и счастливой улыбкой. Тогда за столом сидели свекор со свекровью, три деверя, две золовки, и все они были живы, все говорил

Старый Петрович сидел на завалинке и смотрел, как солнце садится за дальний лес. Лето выдалось жаркое, и даже к вечеру воздух оставался густым и тягучим, как свежий мёд. Он поправил выцветшую кепку и закурил самокрутку, чувствуя, как горький дым щиплет горло. Раньше курить было в радость, а теперь — привычка, от которой он не мог отказаться уже лет сорок. В свои шестьдесят пять он всё ещё работал в совхозе, хотя спина болела нещадно и каждое утро давалось с трудом. Дом Петровича стоял на краю деревни, у самого леса. Когда-то здесь было пять дворов, но теперь остались только два: его и соседний, где жила семья Шестаковых. Молодые, городские, они купили дом три года назад, решив, что свежий воздух и тишина — лучшее, что можно дать детям. Детей у них было двое: Лёшка, семилетний сорванец, и Машенька, трёхлетняя тихоня. Петрович любил их, как собственных внуков, которых давно не видел. Дочь уехала в город и звала его к себе, но он отказывался. Где ему, старому деревенскому, в этих бетонн

Дождь начался на рассвете, когда дед Макар уже вышел в огород проверять капусту. Сначала просто моросил, будто нехотя, а к полудню разошелся так, что за окнами избы стало серо и мутно, словно мир затянуло плотной ватой. Макар сидел у печи, грел больные руки о кружку с чаем и смотрел, как по стеклу стекают тяжелые капли. Ему было семьдесят два, и каждый год в эту пору, когда август переваливал за середину и лето начинало тихо сдавать позиции осени, он чувствовал, как время ускоряет свой бег. — Ну что, старый, зажился? — спросил он сам у себя и горько усмехнулся. Печь тихо гудела, дрова потрескивали. Запах мокрой земли и прелых яблок проникал в дом сквозь неплотно прикрытую дверь. Макар поставил кружку, с трудом поднялся — колени последние годы совсем разболелись, — и подошел к окну. За огородом, за мокрыми кустами смородины виднелась дорога, та самая, что вела в соседнее Глухово. По ней давно никто не ездил, разве что трактор весной да редкие машины. Но сегодня Макару показалось, что

Август в Федяково всегда был временем, когда время будто останавливалось. Сено скошено, хлеба убраны, и до первых заморозков оставалась ещё целая вечность. Бабушка Поля, которой перевалило за семьдесят, сидела на своём обычном месте — старой деревянной лавке у калитки, откуда просматривалась вся главная улица деревни. Прямо напротив, через дорогу, стоял дом Звягиных — высокий, с синими ставнями, которые никогда не закрывались, потому что хозяйка, тётя Клава, говорила: «Мне свет нужен, я что, в подвале живу?» Жара стояла такая, что воздух над пыльной дорогой дрожал, и казалось, будто деревня плавится в полуденном мареве. Куры попрятались под крыльцо, собака соседа Михея, полуслепой Шарик, лежал в тени забора и даже не лаял на проезжающие изредка машины. Бабушка Поля перебирала в руках пустые стручки гороха и думала о своём — о внуке Серёже, который обещал приехать помочь с крышей, но уже третью неделю откладывал, о покойном муже Григории, который любил в такую погоду рассуждать о вида

Тимофей Петрович проснулся от того, что за окном кто-то громко и отчаянно кричал. Спросонья он не мог разобрать слов, только слышал, как надрывно, взахлёб, повторяется одно и то же имя. Он сел на кровати, поскрёб седую щетину на щеке и выглянул в мутное от утренней росы окно. За огородом, на дороге, ведущей к речке, бежала босая соседка Полина. В одной руке она держала ведро, которое раскачивалось и выплёскивало воду, другой она закрывала лицо, и Тимофей Петрович понял, что она плачет. Её худые босые ноги месили грязь, а белый, ещё не просохший после стирки подол юбки хлестал по траве. — Фёдор! Фёдор! Чтоб ты провалился! — вопила она, и голос её разносился по всей улице, заставляя собак поднимать лай, а петухов — тревожно кричать. Тимофей Петрович вздохнул, тяжело поднялся с кровати и, накинув старый ватник, вышел на крыльцо. Утро было сырым, туман стелился над рекой, и воздух пах мокрой травой и прелым сеном. Он присел на лавку, достал кисет и принялся неторопливо набивать трубку.

Июльское солнце стояло над Заозерьем в зените, и воздух дрожал над проселочной дорогой, плавясь в мареве, как расплавленное стекло. Где-то за околицей лениво перекликались петухи, но их голоса тонули в густом, тягучем звоне полуденной тишины. В этой тишине было слышно, как потрескивают нагретые доски на крыльце, как стрекочут кузнечики в высокой траве у забора, как где-то далеко, за оврагом, тарахтит старый трактор — единственный признак жизни в этот мертвый час, когда даже собаки попрятались в тени под навесами. Прокопий Иванович сидел на лавочке у своего дома, опершись спиной о шершавую стену, и смотрел в сторону сада. В этом году яблони цвели так буйно, как не цвели уже лет десять. Весна стояла теплая, дождливая, и к середине июля ветки гнулись под тяжестью наливающихся плодов. Яблоки были еще зелеными, мелкими, но уже чувствовался тот самый дух, тот сладковатый аромат, который всегда напоминал Прокопию о молодости, о жене, о том времени, когда сад был не просто садом, а их общим

В тот год август пришел рано. И не просто пришел — навалился всей своей зрелой тяжестью, как мужик, который после долгой дороги рухнул на лавку и больше не собирается вставать. Солнце стояло в зените уже к десяти утра, и воздух над полями дрожал, переливался, будто над раскаленной печкой. Бабка Нюра, выйдя на крыльцо, щурилась долго, крестилась на восток и говорила одно и то же: «Грехи наши тяжкие, земля-матушка плавится». И в этом не было ни капли преувеличения — глина на деревенской дороге трескалась такими узорами, что диву давались даже старики, а те помнили и засуху пятьдесят третьего, и пожар семьдесят второго. Деревня наша называлась Медвежий Угол. Тридцать семь дворов, если считать и те два, что стояли пустыми за околицей. Правда, пустыми — громко сказано. В одном жил дед Егор с женой Анной, но Анна уже второй год не вставала с кровати, и дед Егор, похожий на старого филина с вечно удивленными глазами, ухаживал за ней так, будто она была хрустальной вазой. Во втором пустом до