Забытые в лесу

Макар вернулся в Никулинцы в середине июля, когда тополиный пух стоял в воздухе так густо, что казалось, будто идёт снег. Он приехал на попутке — старом «ГАЗоне» с пустыми бидонами из-под молока, — спрыгнул у сельмага и потянулся, разминая затёкшую спину. На нём была чистая, но выцветшая тельняшка, армейские штаны и стоптанные берцы. За плечом болтался вещмешок, в руке он держал потёртый гитарный чехол. Никто не ждал его. Никто не выбежал навстречу. Деревня жила своей жизнью — где-то мычала скотина, лаяла собака, у колодца бабы набирали воду и лениво переругивались. Первой его заметила Нинка Кривая — так её звали за лёгкое косоглазие, которое делало её лицо чуть растерянным. Она как раз вышла из магазина с буханкой хлеба под мышкой и замерла, узнав Макара. — Господи, Макарка! — ахнула она. — Ты ж пропал совсем! Тебя уж и в покойники записали! — Не дождётесь, — усмехнулся Макар. — Я, Нин, живучий. Ты лучше скажи, мать моя где? Дом-то стоит? Нинка отвела глаза, и у Макара внутри что

Дождь зарядил с утра, мелкий, по-осеннему нудный, и к полудню дорогу развезло так, что даже на тракторе было не проехать. Но Сергей всё равно пошёл пешком. Шестнадцать километров от станции до Заево — не расстояние для того, кто последние десять лет месил грязь на северных вахтах. Он шёл и курил, пряча сигарету в кулак от дождя, и чем ближе подходил к деревне, тем тяжелее становился шаг. Мать позвонила неделю назад. Сказала всего три слова: «Отец умирает. Приезжай». И положила трубку. Сергей тогда стоял в балке, на буровой, смотрел на телефон и чувствовал, как внутри что-то медленно и глухо обрывается. С отцом он не разговаривал восемь лет. С того самого дня, когда хлопнул дверью старого дома и уехал на попутке в город, пообещав себе никогда больше не возвращаться. И вот теперь возвращался. Только повод был совсем не тот, о котором он думал все эти годы. Деревня показалась из-за поворота неожиданно. Сначала запах — дым от печных труб, мокрая листва, речная сырость. Потом звуки — зал

Дождь зарядил с самого утра — мелкий, нудный, какой бывает только в конце октября, когда природа уже забыла, что такое солнце. Капли барабанили по шиферной крыше дома Полины Архиповны, стекали в ржавый водосток и собирались в лужу у крыльца. В луже отражалось серое небо и голые ветки старой яблони, что росла у забора. Полина сидела у окна и смотрела на дорогу. Ей было семьдесят два, но глаза пока не подводили — она видела каждый камень, каждую выбоину на просёлке. Дорога была пуста, если не считать соседского кота Тимофея, который крался вдоль плетня, выслеживая воробья. — Сиди дома, дурак, — проворчала Полина. — Промокнешь. Кот её не услышал. В доме пахло сушёными травами. Пучки зверобоя и душицы висели под потолком, перетянутые суровой ниткой. На плите томился чугунок с картошкой — Полина варила её в мундире, как любил покойный муж Степан. Степана не было уже девять лет, а привычка осталась. Она до сих пор ставила на стол две тарелки, и только потом, спохватившись, одну убирала

Дорога кончилась внезапно. Асфальт, разбитый лесовозами, перешел в пыльную грунтовку, а та, попетляв мимо покосившихся бань, уперлась в добротный бревенчатый дом под шиферной крышей. Антон заглушил двигатель своей старой «Нивы» и несколько минут сидел, сжимая руль вспотевшими ладонями. Тишина, обрушившаяся на него, была почти оглушительной. Только где-то далеко, на реке, монотонно гудела моторная лодка. Он приехал умирать. Нет, не в том пафосном смысле, который вкладывают в это слово поэты. Просто врачи в областном онкоцентре, пряча глаза, сказали, что химия не помогает, а метастазы пошли в позвоночник. Боли были адские, и Антон, бывший геолог, а ныне сорокалетний инвалид с серым лицом, принял решение: уйти там, где когда-то был счастлив. В доме деда, доставшемся ему по наследству и пустовавшем последние десять лет. Он вылез из машины, и его шатнуло. Пришлось ухватиться за дверцу, чтобы не упасть. Воздух пах прелой листвой, дымком и речной сыростью. Со стороны соседнего участка, за

Автобус ушёл, растворился в мареве над пыльной дорогой, а Алиса осталась стоять на остановке с чемоданом в одной руке и сумкой в другой. Остановка была та же, что и двенадцать лет назад, — бетонная коробка с облупившейся зелёной краской и надписью «Семёновка», выведенной через трафарет чьей-то нетвёрдой рукой. Время здесь будто застыло, как муха в янтаре. Она не хотела возвращаться. Даже сейчас, спустя двенадцать лет, при одной мысли о Семёновке у неё сводило живот. Но звонок участкового фельдшера перевернул всё: «Александра Петровна плоха совсем. Говорит — дочь зовите. Вы уж приезжайте, Алиса Викторовна. Недолго ей осталось». Мать. Та, из-за которой она сбежала из дома в семнадцать лет. Та, что сказала ей тогда, в августе, страшные слова — и эти слова перечеркнули всю её жизнь. Алиса медленно пошла по улице. Семёновка встретила её послеполуденной тишиной. В палисадниках цвели георгины и золотые шары, где-то мычала корова, на бревне у колодца сидел рыжий кот и смотрел на неё с лен

Гроза пришла со стороны болот, как всегда неожиданно, хотя весь день парило невыносимо. Липкий августовский зной висел над деревней Белый Яр густым киселем, коровы мычали не переставая, а собака Шавка, старая сука с выцветшими глазами, с самого утра забилась под крыльцо и скулила, чуя беду. Анна Степановна Ковальчук, которую в деревне всю жизнь звали просто Нюрой, стояла у окна и смотрела, как первые тяжелые капли разбиваются о пыльную дорогу, оставляя на ней темные кратеры размером с пятак. В стекле отражалось ее лицо — усталое, с глубокими морщинами у рта, но все еще сохранившее следы той красоты, из-за которой сорок лет назад двое парней чуть не поубивали друг друга вилами. — Мам, ты чего не спишь? — раздался голос из глубины комнаты. На пороге стояла Лиза, ее младшая дочь, приехавшая из города три дня назад. В одной ночной рубашке, босая, с растрепанными волосами — совсем как Нюра в молодости. Только глаза другие, отцовские: темные, колючие, с вечной искоркой недовольства. — Г

Солнце пекло так, что куры попрятались в тень под сиренью и лежали там, разинув клювы и растопырив крылья. В такую жару в деревне принято сидеть по домам, пить квас и ждать вечерней прохлады. Но в доме Рябовых никто квас не пил. У ворот стояла чужая машина, блестящая, черная, с городскими номерами, и это означало только одно — беда на пороге. Клавдия Петровна увидела машину из окна горницы и обмерла. Рука сама собой потянулась к груди, где под старенькой ситцевой кофтой колотилось натруженное сердце. Она узнала эту машину. Три года не виделись, а узнала. Материнское сердце не обманешь. Из машины вышел Павел. Старший сын. Вышел не спеша, по-хозяйски оглядел двор, поправил ремень на джинсах и направился к крыльцу. За ним выпорхнула жена — крашеная блондинка в узких брюках и в туфлях на каблуках. Клавдия Петровна таких туфель отродясь не носила и не понимала, как в них можно ходить по деревенской пыли. Невестка брезгливо поджала губы, оглядывая покосившийся плетень и старую будку, воз

Май в Кучелапах всегда начинается с вишен. Они зацветают разом, в одну ночь — ложишься спать, а за окном ещё голые ветки, а просыпаешься — весь сад в белой пене. Дедушка говорил, что это ангелы ночью поработали, снега на ветки накидали, только тёплого, душистого. В этом году вишни цвели особенно буйно. Может, к урожаю. А может, к беде — так баба Нюра с соседнего двора сказала, когда я мимо пробегал. Она вообще много чего говорит, баба Нюра. То дождь по костям предсказывает, то войну, то ещё что похуже. Но я в приметы не верю. Мне пятнадцать, и я влюблён. Верится только в хорошее. Катька Серёгина жила через три дома от меня. Три дома — это если по прямой, через крапиву и заброшенный сарай. А если по-честному, по улице — то пять минут ходу. Я каждый день находил повод пройти мимо её калитки. То за хлебом в сельпо, то в клуб на репетицию, то просто так — воздухом подышать. Воздух, конечно, везде одинаковый, но у её дома он почему-то слаще. — Привет, Серёга! — Катька возникла из-за за

Август в Киселях всегда пах черникой. Не так, как в городе — сухо, пакетно, магазинно, — а по-настоящему: густо, влажно, с примесью мха, нагретой хвои и болотной сырости, которая поднималась от Гнилого ручья, едва солнце переваливало за полдень. Черника поспевала в конце июля, но самая сладкая, сахарная, почти лиловая внутри, шла именно в августе, когда ночи становились холоднее, а туманы по утрам стояли такие плотные, что соседского дома было не разглядеть. Меня зовут Лёшка. Мне двенадцать, и это последнее лето перед пятым классом. В Киселях всего одна улица — Центральная, хотя какой там центр, если деревня в тридцать дворов, и половина из них уже покосилась, глядя пустыми глазницами окон на заросшую лебедой дорогу. Но наша школа стояла гордо — двухэтажная, кирпичная, построенная ещё в пятьдесят третьем году, когда в колхозе был достаток и председатель Кузьма Егорович велел возвести «храм науки». Сейчас, в восемьдесят девятом, колхоз дышал на ладан, но школа держалась. Держалась н

Лето в деревне Березовка пахло не сеном и парным молоком, как писали в книгах, а раскаленной пылью и дешевыми сигаретами, которые Санька Кривцов таскал у старшего брата. Мы сидели на перевернутой лодке у кромки Черного озера — места, которое деревенские обходили стороной. Говорили, там черти водятся. Но нас, троих пацанов, только что окончивших девятый класс, черти волновали меньше, чем нерастраченный тестостерон и тоска по большой земле. — Ненавижу эту дыру, — Лёха Буров сплюнул в темную, маслянисто поблескивающую воду. Его голос дрожал от юношеского максимализма. — Свалю в город, и ноги моей здесь не будет. Забуду, как страшный сон. Мы с Санькой промолчали. Санька — потому что был местным до мозга костей и любил эту «дыру» болезненной, ревнивой любовью. Я — потому что мое положение было самым двусмысленным. Меня, столичного пижона, родители сослали сюда к бабке на все лето «для исправления». Я должен был пропитаться трудом, свежим воздухом и народной мудростью. Вместо этого я про