Поехали Дальше.

Я стояла в коридоре риэлтерского агентства, сжимая в руках пластиковую папку с документами. Пальцы онемели. В папке лежало свидетельство о праве собственности на квартиру, которую я продала сегодня утром. Ту самую квартиру, где прошло моё детство, где пахло мамиными пирогами и где на стене до сих пор остались отметки моего роста, сделанные карандашом, когда мне было пять, десять, четырнадцать. Мама умерла три года назад, и с тех пор это жильё стояло пустым. Я не могла там находиться. Каждый раз, когда я открывала дверь, мне казалось, что я слышу её голос: "Анютка, ты поела?" Десять миллионов рублей. Именно столько мне удалось выручить. Рынок просел, и это была не самая выгодная сделка, но у меня не оставалось выбора. Игорь, мой муж, влез в долги. Не в те долги, которые можно закрыть, затянув пояс потуже. Речь шла о трёх миллионах, которые он задолжал людям, чьи лица лучше никогда не видеть. Он плакал, когда признался. Он стоял на коленях в нашей спальне, обхватив мои ноги, и умолял

Это случилось в прошлую субботу, но началось всё задолго до неё. Наверное, за несколько лет. А может, и с самого первого дня, когда я переступила порог их дома с тортом в руках и надеждой в сердце. Тогда мне казалось, что я вхожу в семью. Теперь я знаю: я входила в комнату ожидания. Долгого, унизительного ожидания, где мне так и не сказали, что моё место занято. Я стояла посреди спальни, держа в

Валентина Петровна всегда приезжала в субботу. Как по расписанию. Анна знала это ещё с тех пор, когда они с Игорем только съехались. Тогда свекровь приходила с пирогами и улыбкой, а теперь привозила только недовольство и запах валерьянки, который тянулся за ней шлейфом. Анна встала в шесть утра. Не потому что не спалось, а потому что надо было успеть. Приготовить, убрать, привести себя в порядок. За окном моросил дождь, серый и мелкий, как и вся её жизнь в последние годы. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле и видела женщину, которую когда-то знала, но которая куда-то исчезла. Усталые глаза, заломленные брови, искусственная улыбка, приклеенная к лицу, как ценник на товар. Сын ещё спал. Егорка, восемь лет. Светловолосый, серьёзный не по годам. Он давно всё понимал, хотя Анна старалась его ограждать. Дети чувствуют фальшь, как животные чувствуют страх. Он перестал спрашивать, почему папа спит в другой комнате, почему бабушка говорит с мамой сквозь зубы. Просто замолчал и ст

Кирилл всегда приходил домой голодным и злым. Это было как по расписанию. Аня давно перестала удивляться — она просто ставила на плиту кастрюлю и ждала, когда грянет гром. И он гремел. В ту пятницу всё началось с сыра. Аня купила дорогой сыр, потому что у неё была премия. Настоящая, за квартал, её собственная, выстраданная за бессонные ночи с отчётами. Она хотела порадовать его — сделать пасту с

Кухня была маленькой, но Лина её любила. Здесь всё было расставлено её руками. Специи на полке — по алфавиту. Полотенца — по цвету. Даже губка для посуды лежала на специальной подставке, которую она купила на распродаже три года назад. Мелочь. Но это были её мелочи. Её порядок. Её территория. Было десять вечера. Лина домыла последнюю тарелку и вытерла руки о полотенце. За стеной, в гостиной, бормотал телевизор. Артём смотрел футбол. Точнее, он делал вид, что смотрит. Она слышала, как он щёлкает пультом — туда-сюда, туда-сюда. Как он это делал всегда, когда что-то крутил в голове. Что-то, о чём не хотел говорить. Она уже знала этот звук. За двенадцать лет брака она выучила все его звуки. Скрип половицы у спальни — значит, встал ночью курить. Звон ключей в прихожей в два часа ночи — значит, вернулся из «ресторана» с друзьями. Тишина за обеденным столом — значит, что-то случилось на работе. И вот этот щелчок пульта. Туда-сюда. Туда-сюда. Как метроном перед бурей. Лина повесила полоте

Вечер пятницы выдался отвратительным. Отчётный период высосал все соки, начальник орал так, что в ушах звенело до сих пор, а дома ждал привычный бардак. Дмитрий сидел за кухонным столом, обложившись какими-то бумагами, и даже не обернулся, когда я вошла. Немытая чашка из-под чая, которую я не убрала с утра, так и стояла на краю раковины, одинокая и липкая. Я даже пальто не успела снять, как в

Утро началось с того, что на кухне кончился сахар. Ирина стояла у плиты, держала в руке пустую сахарницу и смотрела на неё так, будто это была не сахарница, а вся её жизнь — пустая, липкая от старого варенья, с трещиной по краю. Она поставила её на стол и пошла в комнату. Андрей лежал на диване. Телефон в руке, на экране мелькали чужие люди, которые что-то громко доказывали друг другу. Рядом на полу — тарелка с крошками от печенья, чашка с недопитым чаем, носки, снятые и брошенные тут же, у дивана, как змеиная кожа. — Андрей, — сказала она. — Мне надо к родителям. У мамы давление. Отец один не справится, там забор этот проклятый, его надо доделать. Поехали со мной, а? Тебе всё равно сегодня никуда. Он не оторвал глаз от телефона. Только палец, которым он листал, на секунду замер. — Твои родители — не моя забота, — сказал он. И снова уткнулся в экран. — У меня свои дела. Ирина стояла посреди комнаты. В руках — сумка, которую она уже собрала. Тёплые носки для отца, лекарства для м

Телефон зазвонил в четверг, в половине девятого вечера. Я как раз закрывала ноутбук, потому что оставалась последняя правка в отчёте, а завтра утром у меня была планёрка. На экране светилось «Свекровь». Я взяла трубку и услышала не вопросительное «Леночка, ты можешь?», а короткое, сухое указание. — Завтра к восьми приезжай. Возьмёшь лопату и выкопаешь картошку с западной грядки. Отец спину застудил, лежит. Я на секунду растерялась. Раньше было иначе. Раньше она всегда начинала с длинного вступления: «Леночка, солнышко, если тебе не трудно, если у тебя есть время, может быть, ты сможешь…» И я ехала. Потому что если не трудно и если есть время — как отказать? Но сейчас в трубке звучал ровный, спокойный голос, в котором не было ни капли сомнения, что я скажу «да». — Мама, у меня завтра утром планёрка. Я не могу просто так взять и не прийти. — Какая планёрка? Ты же не директор завода. Скажи, что по семейным обстоятельствам. Отец с температурой, а картошка в земле стоит. Дожди начнутс

Утро началось с запаха кофе и лёгкого волнения. Анна проснулась раньше будильника, полежала, глядя в потолок. Сегодня ей сорок. Круглая дата. Она не ждала шумного праздника, но надеялась на тихий вечер вдвоём. Игорь в последнее время был сам не свой, но она списывала это на усталость. Фирма, проекты, вечные звонки. Она встала, надела новое платье — тёмно-синее, с открытыми плечами, которое купила специально для этого дня. Посмотрела в зеркало. Ещё ничего. Ещё можно жить. На кухне Игорь сидел с телефоном. Перед ним остывал чай. Он не поднял головы, когда она вошла. Только пальцы быстрее застучали по экрану. — Доброе утро, — сказала Анна. Он кивнул. Молча. Она насыпала сахар в чашку, стараясь не звякать ложкой. Внутри всё сжалось. Она ждала хотя бы взгляда. Хотя бы слова. Он отложил телефон, посмотрел на неё. Глаза серые, пустые. — Твой день рождения мы не будем отмечать, — сказал он ровно. — Я пригласил домой друзей на футбол, у нас финал. Анна замерла. Ложка дрогнула в руке. Он

Утро началось с запаха утюга и дорогой ткани. Я стояла над раскроечным столом, склонившись так низко, что позвонки между лопатками уже давно превратились в один сплошной ноющий ком. Платье для Марго — тёмно-изумрудный шёлк, ручная вышивка по лифу, подкладка из натурального крепа — должно было быть готово через три дня. Не «к пятнице», как обычно говорят заказчики, а именно к трём дням, которые