ФАБУЛА

Он стоял перед зеркалом в прихожей уже пятнадцать минут. Поправлял узел галстука, приглаживал идеально уложенные волосы, поворачивался то левым, то правым боком. Я сидела на корточках в углу маленькой комнаты, которую мы делили с племянником, и пыталась запихнуть свои немногочисленные вещи в старый чемодан. — Дорогая, ну что ты там копаешься? — Его голос звучал бархатно, с той самой ноткой снисходительности, от которой меня подташнивало уже третий год. — У нас через час встреча с моим начальником. Ты же помнишь, как важно произвести впечатление. Я подняла глаза. Тридцать семь лет, а выглядит на тридцать. Спортивная фигура, правильные черты лица, глаза, которые умели смотреть так проникновенно, что женщины забывали дышать. Именно так я и попалась. Три года назад, когда мне было девятнадцать, а он уже построил карьеру, купил квартиру и казался воплощением стабильности. — Я не пойду, Андрей, — спокойно сказала я, застегивая молнию на чемодане. Тишина повисла в комнате. Я слышала, как за

Зал районного суда пахнет дешевым освежителем воздуха и вековой безнадегой. Скрипят стулья, гулко стучат каблуки секретарши. Сергей сидит на жесткой скамье и смотрит прямо перед собой. Туда, где на месте истца, поправляя дешевую бижутерию на шее, сидит Она. Женщина, которая подарила ему жизнь ровно на тридцать дней, а затем исчезла, как утренний туман. Он почти не слушает, что говорит судья. Он слышит только звон в ушах — тот самый, который появляется, когда реальность начинает трещать по швам. — Решение суда оглашается: взыскать с гражданина Сергеева Сергея Сергеевича в пользу гражданки Светланы Петровны алименты на содержание ... — судья поправляет очки, — ...в связи с установлением факта нетрудоспособности и нуждаемости. В зале тишина. Серега медленно переводит взгляд на мать. Ей семьдесят два. Она играет роль: прижимает платочек к глазам, всем видом изображая великую страдалицу. Он знает этот приём. Он видел его тридцать семь лет назад, когда она точно так же утирала слёзы перед

Лена стояла у окна в своей съёмной студии в Дубае и смотрела на бесконечную пустыню. За три года работы по контракту она научилась не замечать эту унылую желтизну за стеклом. На счету скопилась приличная сумма — достаточная, чтобы вернуться в родной город и купить небольшую квартиру. Свою. Первую в жизни. *** — Мам, я переведу деньги, — говорила она по видеосвязи, поправляя наушник. — Только выбери нормальный вариант, не в панельках этих убитых. Я хочу с ремонтом, чтобы заехать потом и жить нормально. Мать, Надежда Петровна, согласно кивала, поправляя седую прядь за ухо. На экране её лицо казалось усталым и каким-то виноватым — но Лена списала это на возраст и болезни. — Конечно, доченька. Всё сделаю как надо. Ты же знаешь, я для тебя горы сверну. Доверие было абсолютным. Мать всегда была опорой, защитой, самым близким человеком после того, как отец ушёл из семьи, когда Лене было двенадцать. За эти годы они пережили всё: безденежье, болезни, ремонт в старой хрущевке, который делали

Квартира пахла старой пылью, табаком и чем-то кислым. Катя переступила порог, сжимая в руках пакет с домашними котлетами, и улыбнулась как можно шире. Мать стояла у плиты — сухонькая, с идеально прямой спиной, которую не согнули ни годы, ни нищета, ни двое детей, ни муж-алкоголик, всё ещё обитающий в соседней комнате. — Мам, привет! Я тебе котлет привезла, свежих. Ты ведь любишь... Мать даже не обернулась. Только плечо дрогнуло — едва заметно. Катя почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она всегда чувствовала это — особую атмосферу, когда мать была не в духе. Умела чувствовать с пелёнок. Иначе было нельзя. — Положи на стол, — ответила мать. Голос сухой, как осенний лист. — Может, чайник поставить? — Катя уже суетилась, открывала шкафчики, доставала чашки. — Книги тебе привезла, которые ты просила. И ещё... — Она помедлила. — Я билеты купила на Петросяна, на следующей неделе. Ты же говорила, хочешь. Тут мать наконец обернулась. В глазах — странный блеск. Катя не сразу понял

Эта история началась с обычного гвоздя. Нет, даже не с дрели, которую они просили потом. Первое, что мы «одалживали» нашим соседям по даче, был самый обычный гвоздь, сантиметров на десять. Толстый, строительный. *** Отец семейства, Сергей, подошёл к забору в тот самый день, когда мы, городские, впервые открыли калитку своей дачи после покупки. Он стоял по ту сторону сетки-рабицы и улыбался шире, чем следовало бы незнакомому человеку. —Как здорово! У нас новые соседи! — сказал он с интонацией старого друга. — С новосельем вас! Добро , значит , пожаловать!—он отвесил нам шуточный поклон. —Здравствуйте, — хором скандировали мы, затаскивая инвентарь на участок. —Вот сразу видно, что люди хозяйственные! Сколько всего натащили, —Сергей подбоченясь продолжал наблюдения . —У вас наверное и гвозди имеются? А то у нас тут рейка отвалилась, а до магазина топать далеко.— Как своим самым близким знакомым бросил он нам. Мы, конечно, сначала опешили. Потом нашли гвоздь в сарае и отдали его сос

Лестница пахла кислыми щами . Света шла на третий этаж с авоськой, где лежали два килограмма картошки для бабы Клавы. Своей картошки у Светы не было — она доедала вчерашнюю гречку, разогретую на плите, где работала всего одна конфорка. — Светочка, ты? — донеслось из-за двери. Голос был сладким, как патока. — Заходи, заходи, родная! Баба Клава сидела в кресле, укрытая пледиком, который Света купила ей на прошлой неделе. Пледик обошёлся почти в тысячу рублей. Света тогда осталась без необходимых продуктов, но утешала себя: «Зато человеку тепло». — Картошечку принесла, — Света поставила авоську в угол. — Ах, какая ты у меня заботливая! — баба Клава всплеснула руками. — Вот бы моя дочь такой была! Нет, она занятая, у неё жизнь. А ты, Светочка, прямо ангел-хранитель. Света улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Ангел-хранитель. Она представила свою зарплату — тридцать тысяч рублей. Минус налог. Минус кредит. Минус коммуналка. Остаётся — ничего. А она носит картошку чужой тётке. — Света, ты ч

Закат за окном размазывался кроваво-оранжевой акварелью по серому небу Новосибирска. Лида стояла у кухонной раковины, машинально перетирая одну и ту же тарелку уже третью минуту. Где-то в глубине квартиры мерно гудел телевизор — папа смотрел новости, хотя звук был приглушен до шепота, чтобы «не мешать маме отдыхать». — Лидочка, у тебя опять вода бежит без остановки! Налила полную раковину! — раздался из гостиной голос матери. Тонкий, чуть слышный, но в нём было столько укоризны, что стены начинали дрожать. — Ты же знаешь, у нас счётчик, у нас экономия. И вообще, я тебя учила, что посуду нужно мыть быстро струей... Кипятком, чтобы микробы. Помнишь? Лида выдохнула. Сказать хотелось многое. Что ей уже за пятьдесят. Что она сама воспитала дочь. Что микробы, к чёрту, переживут ядерную зиму, но она — возможно, уже нет. Вместо этого она тихо ответила: — Хорошо, мам. Я помню. Мама — Нина Петровна — вошла на кухню. Невысокая, сухонькая, с вечно поджатыми губами и внимательным взглядом, кот

Звонок раздался ровно в десять вечера. Я только перевела дух, придя домой с работы. Сняла туфли, которые жутко натирали ноги и налила себе чай. На экране высветилось: «Мама». — Алло, доченька, ты как? — голос у неё был уставший, словно северный ветер въелся в связки. — Нормально, мам. Устала, но жива. — Это хорошо. Я тут подумала... Серёже нужна новая квартира, чтобы у него жизнь наладилась наконец! Пусть хоть однушка, но в новом доме...Я тут присмотрела: на въезде в город. У них там будет отдельный вход, как маленький домик. Я замерла, глядя в кружку, где остывал чай. Серёжа — это мой старший брат. Ему тридцать пять. — Мам, а разве у него сейчас не две квартиры? Та, где он живёт — твоя, и бабушкина, которую он сдаёт? Ты ремонт в своей сделала, он там просто... дымит. — Ты что! Там же стены тонкие, ему шумно! Да и собаку он завёл, лабрадора, с ней гулять негде. А там парк рядом...Ипотека небольшая, я взяла на себя, поможешь, если что ? С твоей-то зарплатой... — Погоди, мам. Мы с му

Моей бабушке было семьдесят три, когда она в очередной раз нахваливала своего среднего сына. Мы сидели на кухне, я чистила картошку, она помешивала суп. — Ваня сегодня звонил, — бабушка улыбнулась так, будто сам президент ей позвонил. — Такой заботливый! Спросил, как здоровье, не нужно ли чего. Умница, золото, а не сын. Я молчала. Я всегда молчала в такие моменты. Потому что если бы я открыла