Записки горного гида | Рассказы

Они изъяли у меня телефон, на который я это сфотографировал и пригрозили... Вода в Дигории имеет вкус талого серебра. Она пахнет льдом, мокрым мхом и чем-то еще, древним, что прячется в расщелинах сланца. Альпинистская база снарядила меня по высшему разряду: легкий пуховый спальник, титановая горелка, три дня автономного питания. Задача звучала просто и буднично — проторить тропу из Дигорского ущелья в Черекское. Три дня глухого, дикого перехода, где на картах обозначены только ледники и осыпи. Никакого жилья, ни одной турбазы. Только подступы к Большому Кавказскому Хребту охраняются. Там пограничная зона и граница с Грузией. Идеальный маршрут для следующего сезона, если я смогу его легко пройти и вернуться. Первый день стер ноги в кровь о камни. Второй — выжал из меня всю влагу на подъеме к перевалу. К вечеру третьего дня я спустился во второе глухое ущелье. Солнце здесь умирает рано, зажатое между отвесными стенами. Река Черек-Балкарский ревела внизу, зеленая от донного ила, вспенива

Сентябрь в Баксанском ущелье пахнет прелой листвой и холодом, который уже спускается с ледников. Ибрагим сидел на плоском валуне у своего дома, латая старую бурку, когда тишину распорол надрывный рев мотора. На холм, где начиналась едва заметная тропа к перевалу Донгуз-Орун, медленно вползал желтый бульдозер. — Ата! — к нему бежал соседский мальчишка, правнук его погибшего на войне друга. — Ата, они там колышки вбивают! Говорят, строить будут! Ибрагим медленно поднялся. Суставы привычно заныли на перемену погоды. Он прошел в сени, снял с гвоздя китель. Тяжелое сукно, которое он не надевал лет десять, пахло нафталином и сухой пылью. Ибрагим провел ладонью по левой стороне груди. Звезды на погонах давно потускнели, но эмаль наград сохранила свой цвет. Орден Красной Звезды — потертый, с едва заметной вмятиной на луче. Ибрагим получил его в госпитале, уже после перевала. Рядом — медаль «За отвагу» на потертом желто-черном банте. А под ними, чуть косо — самая дорогая для него, солдатская «З

Я больше никогда не ходил в горы. Хотя до этого был гидом пятнадцать лет. Тень я увидел впервые еще днем. Мы шли по северному склону, группа всего из двоих — Андрей и Лена. Муж и жена. Андрей — крупный, шумный, вечно шутящий мужчина лет сорока. Лена — тихая, быстрая, с умными, все подмечающими глазами. Тень мелькнула на тропе метрах в тридцати впереди. Не звериная — слишком высокая, сутулая, с длинными руками. Она скользнула за огромный валун и исчезла. Я моргнул. Показалось. Усталость, разреженный воздух. Показалось. Вторую я увидел через час, когда мы вышли к броду через Белую. На том берегу, на самой вершине рыжего, выжженного солнцем холма. Она стояла неподвижно, черная на фоне выгоревшего неба. Я вскинул бинокль, но оптика поймала только пустую траву и ветер. Она исчезла в ту секунду, когда я поднес окуляры к глазам. К вечеру, когда мы ставили лагерь в каменном кармане под скальным козырьком, я увидел ее в третий раз. Совсем далеко, на леднике. Солнце уже садилось за хребет, залив

Я помню запах озона. Перед тем как нас накрыло, воздух стал плотным, как мокрое сукно, и пах раскаленным металлом. А потом небо просто рухнуло. Это не было похоже на дождь. Это была ледяная стена, которая била по гортексовым курткам с таким звуком, словно кто-то швырял в нас горсти свинцовой дроби. Ветер на перевале не выл — он визжал на высокой, рваной ноте, пытаясь оторвать нас от земли. Дима упал первым. Его просто смело порывом, как пустой рюкзак. Я успел схватить его за лямку, вцепился в ствол молодого бука, и мы повисли над склоном. Молнии били в гребень так часто, что я ослеп. В их мертвенном белом свете мир вокруг превратился в пульсирующий негатив: черные скалы, белая вода и серая, летящая отовсюду смерть. Мы орали друг другу что-то в лица, но не слышали собственных голосов. Тропа исчезла. Она была под нашими ногами еще десять минут назад, но сейчас там текла река из жидкой глины, унося с собой куски дерна. Я понимал: если мы не выберемся в течении пары минут, я больше не смог

Солнце медленно, вязко сползало за Урванский хребет, окрашивая небо в тот же тревожный багровый цвет, что и три дня назад. Я сидел за кустами малины уже шестой час. Затекла спина, шею ломило, во рту пересохло. Но я продолжал смотреть на фасад. Читать сначала: Тени от грабов вытянулись, слились в одну сплошную, черную полосу. Лес начал наполняться ночными звуками: далеким уханьем совы, стрекотом сверчков, сухим шелестом крыльев. Я вжался в ствол ясеня, когда прямо над головой, в кроне, что-то тяжело ухнуло и зашебуршало. Сердце пропустило удар. Это была всего лишь сова, но мои нервы были натянуты до звона. Любой шорох казался шагами по битому стеклу. Когда последние отсветы зари погасли на верхушках деревьев, дверь, та самая, что жалобно скрипела на одной петле, медленно отворилась. И что-то из нее вышло. И я сразу понял, что это она. По плечам, по немного сгорбленой спине, по манере ходить было сразу понятно, что это женщина. Она не вышла — она будто вытекла из темного провала. Длинна

Крик ударил по ушам физической волной, от которой, казалось, лопнут глаза. Он заполнил собой абсолютный мрак кабинета, вибрировал в стеклах, в металлической дверной ручке, в самом воздухе. Я вжался в стену за дверным полотном так, что заболели лопатки. Сердце не просто колотилось — оно металось в грудной клетке, как пойманная птица, пытаясь пробить ребра. Читать сначала: Рациональная часть мозга, скулившая где-то на самом дне сознания, окончательно захлебнулась в ледяном адреналине. Остался только древний, слепой инстинкт. Спрятаться. Стать меньше. Не дышать. Шаги. Они были будто не человеческими. Тяжелый, влажный скрежет волочения по старому кафелю холла, который я слышал минутой ранее, прекратился. Теперь по коридору второго этажа кто-то шел. Шаги были рваными, шаркающими, но при этом пугающе быстрыми. Звук то приближался к моей двери, то вдруг отдалялся, словно существо делало крюк, заглядывая в пустые палаты. Оно остановилось прямо напротив. Я перестал дышать. В ушах гудела собств

В заброшенной психиатрической больнице стали слышать странные звуки... Лето в Кабардино-Балкарии — это густой, тяжелый зной, который оседает в легких. Троллейбус «двойка», натужно гудя, полз от проспекта Шогенцукова в сторону Хасаньи. Кондиционеров в старых машинах отродясь не было, окна были распахнуты, но горячий, пахнущий раскаленным асфальтом и хвоей воздух не приносил облегчения. Я вылез на конечной и отправился дальше пешком. Дед отправил меня на дачу в «Труженик-1». Забыл там свой любимый шуруповерт, когда на прошлой неделе латал крышу сарая. Над лесом стояло дрожащее марево. Пыль, поднятая редкими машинами, висела в воздухе плотной завесой, оседая на листьях дикой облепихи горьким налетом. Дорога петляла между старыми садами. Солнце било сквозь кроны, рисуя на утоптанной земле рваные, шевелящиеся пятна. Воздух пах горячей пылью, прелой листвой и сладковатым духом алычи. Идти было тяжело, рубашка мгновенно прилипла к спине. Навстречу мне, тяжело опираясь на деревянные посохи, п

У скальной стены треснул громадный камень, приоткрыв пустоту за собой. Было видно, что это не часть стены, что этот камень здесь кто-то поставил сотни лет назад, прикрыв вход в пещеру... Двадцать шесть лет назад это было, а мне кажется будто позавчера. Стоит закрыть глаза, и я снова чувствую запах чабреца, сухой пыли на зубах и ледяное дыхание той щели в скале. Мы с Аликом тогда молодые были, глупые. Мне двадцать два, ему девятнадцать. Половина аула пасет там овец, выше родника, в торону Ак-Кая. И никто никогда не видел там этого. Мы погнали отару на самый верх, под отвесную стену. Там есть каменный выступ, похожий на нос корабля, мы всегда загоняли под него, в углубление баранов, если начинался ветер. В тот день солнце палило так, что кругом стояло марево. Все, что в отдалении, будто расплывалось и плавилось, сквозь колебания воздуха. Я присел отдохнуть у этого «носа», оперся спиной о камень, чтобы перевести дух, и вдруг почувствовал: он не монолитный. Скала едва заметно дрогнула под

Засекреченное происшествие на горно-обогатительном комбинате в Кабардино-Балкарии. Рассказ старого инженера: Пыль в легких не выветривается, сынок. Сорок лет прошло, как я ушел с Тырныаузского комбината на покой, а по ночам всё еще чувствую этот вкус — смесь свинцовой руды, озона и чего-то такого… стерильного. Как в операционной пахнет, только под землей, на глубине восьмисот метров. Это было в восемьдесят втором, кажется. Или в восемьдесят третьем? Осень уже дышала, штольня «Восточная-4» шла туго, порода там каверзная, сплошной скарн. Мы тогда били направленный восстающий вверх, чтобы сбить вентиляцию со старого горизонта. Буровая установка ИНКБМ работала третьи сутки без остановки. Звук от нее стоял такой, что каска на голове вибрировала. И вдруг резец провалился. Не просто пошел легко, нет. Он ухнул вниз метра на полтора, будто в пустую бочку попал. А потом бур заклинило намертво. Я был сменным инженером-обогатителем, но за рудное тело отвечал тоже я. Спустился туда сам. Фонарь шахт

Спустя четырнадцать лет после трагедии в горах, альпинист случайно ловит в эфире переданное тогда сообщение... Воздух на вершине был таким разреженным, что легкие будто работали вхолостую. Делаешь вдох и не чувствуешь. Острое желание вдохнуть воздуха даже не притупляется. Кислорода в мозг поступает так мало, что зрение сужается буквально до нескольких градусов, заполняя всю периферию черными «мушками». Илья сделал последний шаг и вышел на крохотное плато. Внизу, под слоем перистых облаков, плыли другие горы — зеленые, далекие, живые. А здесь были только белые, сложные геометрические фигуры. И столько света, отраженного от этой белизны, что было больно глазам. Цель достигнута. Высота 5204. Он сорвал с лица маску, достал из внутреннего кармана пуховки старую армейскую рацию «Арктика». Сейчас короткая связь с базой, подтверждение координат, а затем спуск. — База, я Вершина-шесть. На точке. Видимость отличная. Координаты подтверждаю. Прием. Илья щелкнул тумблером приема, ожидая сквозь трес