СБОРНИК ЛУЧШИХ РАССКАЗОВ ДЗЕНА

Позже Вера так и не смогла припомнить, каким на вкус было то шампанское. Банкетный зал плыл в желтом свете люстр, между столами скользили официанты с полотенцем через локоть, гости ели осетрину и негромко переговаривались, и никто из них пока не догадывался, что вечер вот-вот развалится надвое, на до и после. Вера поднялась со своего места с краю, взяла со скатерти серебряную вилку и легонько тронула ею край бокала. Тонкий звон пошел под лепниной потолка, разговоры за столами сами собой опали. Константин во главе стола благодушно кивнул жене, мол, давай, поздравь мать, скажи что положено. Именинница, Галина Андреевна, сложила на коленях сухие руки и прикрыла глаза, приготовившись слушать приятное. А чтобы стало понятно, что Вера собиралась сказать всем этим людям и почему, надо отмотать на два месяца назад. К обыкновенному вторнику в середине октября, когда у нее с утра не завелась машина. Первый заморозок ударил рано и не вовремя. Вера повернула ключ, приборная панель мигнула и пога

На бюджет в политех Полину зачислили в четверг, а в пятницу я до ночи гоняла швейную машинку, дошивая срочный заказ, комплект плотных штор для кафе на Заречной. Тяжелый лен шел под лапкой туго, игла нагревалась, я останавливалась, дула на обожженный палец и снова давила на педаль. Одиннадцатый этаж новой панельки, на окнах еще держалась заводская пленка, за стеклом над рядами гаражей дотлевало рыжее солнце. Впервые за много лет никто не стучал в стену, что стрекот мешает спать. В дверь позвонили, кнопку будто вдавили большим пальцем до упора. На площадке стоял Роман. За двенадцать лет он обрюзг. Под тонкой водолазкой круглился живот, виски ровно прошило белым. Кожаную куртку он еще носил, но на локтях кожа побелела и потрескалась заломами. Туфли с узкими носами были густо намазаны черным блеском. Только глаза остались прежними, они быстро обшарили прихожую, щиток на стене и новую микроволновку на тумбе. От него несло свежим перегаром, утренним, будто перед дорогой он хлебнул для духа.

Фарфоровую балерину я хватилась в четверг, когда протирала полку. Стояла она у меня лет сорок, эту статуэтку мама привезла из Ленинграда. Руку балерине я отбила еще в детстве и подклеила сама, кривовато. И вот полка пустая. – Вика, – позвала я. – А где балерина, с полки? Невестка выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем. – А, эта. Я убрала. Пылится же, Миша тянется, вдруг уронит да порежется. Я в коробку сложила, в кладовку. Сказала спокойно, точно речь про чужую безделушку, которую она мне же и одолжила. Я пошла в кладовку, коробки не нашла. Ну да ладно, думаю, потом разберемся. Так у меня в квартире исчезало все. По одной вещи, с ласковым объяснением наготове. Начну по порядку. Егор, сын мой, уехал на север три года назад. Вахта, сварщик, обещали деньги, каких у нас в городе и не снилось. Муж мой к тому времени давно жил отдельно, с другой семьей, а сын рос самостоятельный, поступил на бюджет, подрабатывал грузчиком, снимал угол с однокурсником. Я им гордилась. Первый год он звони

Марина позвонила в среду под вечер, когда я снимала с веревки высохшие простыни. Говорила скоро, комкая слова, как всегда, если ей от меня чего надо. – Мам, у нас тут заваруха, ремонт затеяли. Обои, полы, вся квартира вверх дном. Теме жить негде. Я его к тебе на лето подкину, а? У тебя воздух, речка под боком. Лагерь нынче знаешь сколько стоит. Я стояла с прищепкой в руке. Дочь не спросила, как я управляюсь тут одна. Не вспомнила, соскучилась ли. У нее ремонт и своя маета, а мать в деревне – это место, куда сгружают лишнего человека до осени. – Вези, – сказала я. – Раз девать некуда. Привезли внука в субботу, к полудню. Машина стала у калитки, Тема выбрался, потянулся и сразу уткнулся в телефон, головы не поднял. Кроссовки на нем белые, чистые, только-только из магазина. На дорожке после ночного дождя стояла лужа, он обошел ее по краешку, брезгливо. Марина вынесла его сумку, чмокнула меня в щеку, глянула на часы и заторопилась обратно. На обед не осталась. – Мам, ты его особо не гоняй,

– Мам, ну на пустом месте от живой жены не уходят. Ты подумай, может, довела чем. Дашка заводила эту песню уже не первый вечер. Я стояла у окна с телефоном, глядела на первый снежок, что припорошил грядки, и молчала. Что ей скажешь. В городе своя жизнь, ей отсюда не разглядеть, как оно тут все обернулось. – Ты меня вообще слышишь? – Слышу, дочка. Слышу. – Так ответь чего-нибудь. А что отвечать. Я целый год берегла ее от правды, не хотела, чтоб она про отца дурно думала. Только в тот вечер во мне что-то переломилось. – Хорошо. Тогда слушай. Отец твой перед отъездом вычистил конверт до копейки. Тот самый, куда мы двадцать лет по рублю складывали, тебе на квартиру. И крышу мне оставил дырявую, я ее сама варом мазала, чуть с чердака не сверзилась. Я его за порог не гнала. Он сам собрался и укатил к молодой. Вот и вся моя вина. Дашка помолчала, а потом трубку положила, даже не простившись. Я села к столу. Руки в ссадинах, ногти обломаны, а на душе вдруг сделалось легко, точно скинула наконе

Серая машина встала под окнами в третьем часу дня, чужая, незнакомая, и Зоя Матвеевна сразу поняла, чья она. Сын накануне прислал два слова: «Буду завтра». Не спросил, ждет ли она, удобно ли ей. За те семь лет, что Артем прожил в Вологде, он появлялся у нее раза три, не больше, и всегда вот так – ставил перед фактом. Первой из машины выбралась Инга. Одернула юбку, завела прядь за ухо привычным движением, каким поправляют не волосы, а собственную уверенность в себе. Артем вылез следом, в вязаном жилете поверх рубашки, тонкий, узкий в плечах, и только руки у него остались отцовские – большие, тяжелые, они торчали из аккуратных рукавов и все портили. Зоя Матвеевна отошла от окна и поставила чайник. Не оттого, что обрадовалась. Просто руки сами знали, что делают, когда в дом идут гости. Инга обняла ее в прихожей, крепко, будто и не было этих месяцев, когда никто из них не набрал ни разу. – Зоя Матвеевна, миленькая, мы так соскучились! – Проходите, – сказала Зоя Матвеевна и высвободилась.

Оксана приехала в субботу, к обеду, когда я уже вынесла на крыльцо просохнуть последнюю партию. Вышла из машины нарядная, в светлой юбке, каблуки по самую подошву тонули в нашей пыли. Сумку перекинула через плечо и первым делом пошла не ко мне, а к ступенькам, где рядами стояли банки. – Мам, ну сколько можно, – поморщилась она. – Опять весь двор заставила. У меня от солений давление скачет. Я вытерла руки о фартук, ничего не сказала. Жара нашу Ольховку не отпускала уже неделю, огород потрескался, и я вставала затемно, пока роса держится, снимала огурцы, пока они крепкие, один в один. Каждый обмывала, ставила стоймя, чтобы рассол доходил до горлышка. Чеснок чистила, хрен терла до рези в глазах. Дочь у меня всю жизнь в торговле. Ловкая, языкастая, копейка к ней сама липнет. – В магазине этого добра завались, – Оксана оглядела свои ногти, рыжие волосы на солнце отдавали медью. – В красивых банках, и недорого. Чего ты убиваешься. Маленькая, бывало, крутила банку в ладошках, разглядывала ог

– Собирай вещи. До пятницы. Алла только сняла с плиты кастрюлю и от этих слов едва не выпустила ее из рук. Она обернулась. Геннадий стоял в дверях кухни, не разувшись, как чужой человек, заглянувший с порога. В опущенной руке у него покачивался черный пакет для мусора. Он бросил его на пол, и пакет осел у ножки табуретки. – Что собирать? – Алла поставила кастрюлю обратно, руки перестали слушаться. – Свое. Кофты там, юбки. К матери поедешь или куда сама решишь. Он говорил вполголоса, словно речь шла о том, чтобы вынести с балкона старые лыжи. Эта ровная скука давила сильнее любого крика. – Гена, это наша квартира. Я тут восемнадцать лет. – Жила, – поправил он и оперся плечом о косяк. – Квартира на мне. Ты в нее ни рубля не вложила. Борщи варила, рубашки гладила, спасибо, конечно. Только это к делу не пришьешь. Слова он выговаривал терпеливо, сверху вниз, как разъясняют бестолковой продавщице, что она обсчиталась. У Аллы загорелись щеки. Она вцепилась в край стола, потому что колени сдел

Опустив сумку с картошкой на табурет, я первым делом посмотрела на гвоздь у входной двери. Кондукторская сумка висела на месте – потертая, рыжая от старости, с позеленевшей пряжкой и пустой монетницей внутри. Без малого тридцать лет я протряслась с ней по трамвайному маршруту, охрипла на этих остановках, и выбросить теперь не поднималась рука. Пускай висит. Квартира была моя. Две комнаты на четвертом этаже старого калужского дома, где стены в две ладони толщиной, а лифт не ходил с незапамятных времен. Каждую щель я тут знала на ощупь: обои клеила сама, а плитку в ванной когда-то выкладывала по натянутой нитке. Сколько зим я тут провела, столько, считай, и прожила. Родион, сын, привел в дом жену. Карина. Снимали они комнату у чужих людей, да хозяин возьми и подними цену вдвое, вот и перебрались ко мне. На время. А время, известно, растягивается. Лида, младшая, уехала в Ярославль еще до Родионовой свадьбы, устроилась там в поликлинике регистратором. Звонила по воскресеньям, коротко,