Наука без скуки

Когда спрашивали старого плотника, как сложить бревна, чтобы сруб простоял целый век - он мог провести пальцем по углу строения и ничего не сказать. Не потому что вредный. Хотя, если честно, плотники и вредными бывали, как все мастера, которые знают себе цену. Он молчал совсем по другой причине. И причина эта точно была. Хочу, чтобы вы понимали, когда мы говорим «замок без гвоздей», речь не о дверном замке. В старом плотницком языке замком могли называть деревянную связь, узел, хитрую врубку, то место, где одно бревно держит другое. В словаре музея «Кижи» врубка прямо определяется как соединение бревен или брусьев в местах пересечения, например в углах, а рядом идут старые слова: «в обло», «в лапу», «в шип», «венец». У нас с вами, современных людей, простая логика: хочешь скрепить две доски или два бревна - бери гвоздь, саморез, уголок, скобу. Но старый плотник думал иначе. Дерево - оно живет: набирает влагу, сохнет, садится, чуть меняет форму. Железо в таком мире далеко не всегда п

Если вы застали первые кассетники - поймете эту боль. Наверняка хоть раз переставляли «Маяк-233» с полки на стол. То еще удовольствие! Спина до сих пор всё помнит. Берешь его двумя руками, аккуратно, чтобы не царапнуть переднюю панель, а внутри будто не магнитофон, а маленький сейф с кирпичами. Я был счастливым обладателем такой машинки. И в мою семнадцатилетнюю голову постоянно влезал вопрос: зачем такой монстр? Кассета легкая, лента магнитная тонкая, музыка вообще ничего не весит - кому надо, чтобы магнитофон был такой массивный и тяжелый? Вот сделали бы портативный и с собой можно было бы носить… По справочным данным, «Маяк-233-стерео» имел габариты примерно 460х134х360 мм и массу 9,2 кг. Для кассетного магнитофона это много, особенно в сравнении с сегодняшней пластиковой техникой, которую можно поднять двумя пальцами. Выпускался с 1987-го, как модернизация предыдущих моделей 231 и 232. И вот тут начинается наше маленькое расследование: давайте выясним, неужели советские инженеры

Попробуйте вслух: «Margaritifer Terra». Ну как, язык выжил? А теперь добавьте: Noctis Labyrinthus, Tithonium Chasma, Nili Fossae. Если после этого захотелось налить чаю и сказать: «Марс, давай по-русски», я вас понимаю. Но это не шутливые названия из фантастического романа. Это реальные места на Марсе, внесенные в официальную планетную номенклатуру. Международный астрономический союз утверждает названия деталей рельефа, а Gazetteer of Planetary Nomenclature, который ведет Геологическая служба США для IAU, хранит такие имена и карты. Сегодня будет легкий марсианский экзамен. Без оценок. Просто попробуйте читать названия вслух. Если на третьем пункте язык начнет запрашивать посадку, значит, все идет правильно. Ноктис Лабиринтус. Звучит как пароль в закрытую библиотеку. А по смыслу почти так и есть: «ночной лабиринт». Это реальный район Марса, официально тип объекта указан как Labyrinthus, то есть система пересекающихся долин или разломов. Я бы начал экскурсию по Марсу именно отсюда. Пот

1 марта 1982 года советский аппарат сел туда, где свинец уже становится мягким. Не на Марс с его пыльной красной пустыней. Не на Луну, где хотя бы есть тишина и холод. «Венера-13» опустилась на планету, где температура у поверхности была около 462 градусов, а давление почти 89 земных атмосфер. Это примерно как оказаться почти в километре под водой, только вокруг не вода, а раскаленный углекислый газ. Самое фантастическое - аппарат не просто выжил. Он открыл камеры и передал на Землю цветные панорамы. Вот тут, я думаю, ученые действительно могли вздрогнуть. Не потому что увидели чудовище. А потому что Венера впервые перестала быть «яркой звездой» на вечернем небе и стала осязаемым местом. Настоящим. Каменным. Давящим. Нестерпимо горячим. Если показать снимок «Венеры-13» человеку без подписи, он может не сразу понять, в чем ужас. На кадре нет огненных рек. Нет молний в полнеба. Нет кипящего океана кислоты. Перед нами почти обычная каменистая площадка: плиты, обломки, темный мелкий грун

«Ничего себе мягкая посадочка. В голове гудит, как будто по ней кувалдой стукнули!» - изрек Алексей Губарев после возвращения «Союза-17». Георгий Гречко потом вспоминал это почти с улыбкой. Улыбка была уже после, когда можно было шутить. А в момент спуска было не до шуток: при возвращении у «Союза-17» не выходили ни основной, ни запасной парашют. Система сработала только у самой Земли. Гречко тогда ответил Губареву: «Мягкой она называется только потому, что мы получаем очень твердые удары по мягкому месту». Когда прочитал, стал иначе воспринимать слово «возвращение». Всегда казалось, самое страшное в космосе, это старт. Ракета ревет, земля дрожит, под человеком сотни тонн топлива. Но для советских космонавтов дорога домой тоже была отдельным испытанием. Иногда даже более нервным, потому что там уже не было возможности сказать: «Проверим еще раз». На орбите у экипажа есть некоторый запас времени. Можно связаться с Землей, обсудить отказ, отключить прибор, перейти на резервную систему

Для кого-то в темном подъезде нет ничего особенного. А другой почему-то ускоряет шаг, будто заранее ждет удара. Знакомо вам такое? Лифт долго не едет, за спиной хлопнула дверь, кто-то громко сказал в телефоне, и тело уже напряглось. Плечи поднялись, взгляд проверил выход, рука потянулась к ключам. Думаете, просто характер такой? Но психологи чаще спрашивают другое: в каком мире человек рос? Был ли рядом взрослый, который не только кормил и проверял уроки, но и помогал отличать настоящую угрозу от обычного шума жизни? И вот здесь появляется тема отца. Не в грубом смысле «безотцовщины». Нет, так говорить нельзя. Но исследования показывают: отцовская фигура часто участвует в очень тонкой настройке: как ребенок учится рисковать, останавливаться, защищаться и не видеть опасность там, где ее уже нет. В нормальной семье отец нередко делает странную, но важную вещь: он немного толкает ребенка наружу. Залезь выше, но я рядом. Попробуй сам, но я подстрахую. Не бойся собаки, но не лезь к чужой м

20 секунд. 19. 18. 17… Советский аппарат уже стоит на Марсе, но Земля еще не понимает, что сейчас произойдет. 2 декабря 1971 года «Марс-3» сделал то, чего до него не удавалось никому: впервые в истории мягко сел на поверхность Красной планеты. Не пролетел мимо. Не разбился. Не сгорел в атмосфере. Сел. И это уже была победа, потому что его «брат» «Марс-2» всего за пять дней до этого вошел в атмосферу под неправильным углом и разбился. Но дальше начался самый странный отсчет в истории советской марсианской программы. Посадка на Марс не выглядит так, как в кино. Нет красивой паузы, когда аппарат опустился, открыл глаза и сразу послал панораму. Сначала он должен был выжить после спуска. А спуск был жесткий: вход в атмосферу, торможение, парашют, сброс конуса, радиовысотомер, двигатель мягкой посадки. НПО имени Лавочкина пишет, что спуск в атмосфере занял чуть больше трех минут, а сама станция садилась в районе 45 градусов южной широты и 158 градусов западной долготы. После касания аппара

На берегу Иртыша нашли не скелет, не череп, а всего одну кость. Обычную на вид бедренную кость. Представьте: сибирский берег, песок, обрыв, рядом следы мамонтовой фауны, и среди всего этого лежит фрагмент человеческой ноги. Не золотая маска. Не погребение с оружием. Не пещера с рисунками. Но именно этот фрагмент плоти заговорил потом громче многих знаменитых находок. Ее обнаружили в 2008 году возле Усть-Ишима в Омской области. Кость заметил Николай Перистов, художник, резчик по мамонтовой кости. А дальше к изучению подключились специалисты из Сибири, в том числе Сергей Слепченко, Алексей Бондарев и Ярослав Кузьмин, который помог организовать датировку находки. Позже, в 2014-м, исследование опубликовали в Nature с участием российских ученых и международной команды палеогенетиков. У археологии есть одна неприятная особенность: самые важные вещи не всегда выглядят важными. Когда находят красивую статуэтку - она сразу просится в музейную витрину. А бедренная кость без черепа, без украшени

В летописи 1238 года нет привычного «монголо-татары». Странно, да? Привыкли ведь к выражению «монголо-татарское иго», будто так и говорили на Руси в XIII веке. Вы удивитесь, но современники не пользовались таким словосочетанием. Да и слово «иго» в привычном историческом смысле закрепилось намного позже. Современники чаще писали о «пленении» и «рабстве», а выражение «татарское иго» вошло в русскую книжную традицию уже в XVII веке. Там написано куда резче и живее: «иноплеменьници, глаголемии Татарове». То есть: пришли чужие люди, которых называют татарами. Не академический термин, не аккуратная формула из учебника, а фраза человека, который пытается назвать бедствие, ворвавшееся в его мир. Так сообщает Новгородская первая летопись о нашествии на Рязанскую землю. Самое обычное древнерусское обозначение завоевателей: татары. Или по-старому татарове. В Лаврентьевской летописи, датированной 1236 годом, говорится: «с восточной стороны» пришли «безбожные татары» в Волжскую Болгарию. В ле

1959 год. Полиомиелит. В США уже есть легендарный укол, а в СССР детям дают конфету от болезни. На первый взгляд, звучит почти несерьезно. Болезнь страшная, детская, с параличами, «железными легкими», больничными палатами и родительским ужасом. А защита от нее, не шприц, не сложная операция? Какие-то капли или драже, которое ребенок может проглотить или прожевать с удовольствием. Уж слишком просто. Но именно в этой простоте и спряталась победа. Полиомиелит - болезнь, которая пугала не только последствиями, но и случайностью. Один ребенок переболел легко, почти незаметно. Другой через несколько дней уже не мог встать. Нередко вирус поражал мышцы дыхания, и тогда человека спасали аппараты искусственной вентиляции легких. Того времени, конечно. Паралич при полиомиелите мог быть пожизненным, а от 2 до 10 детей из 100, у которых развился паралич, умирали, если поражались дыхательные мышцы. Сначала победителем выглядела Америка. В 1955 году в США лицензировали вакцину Джонаса Солка. Это