Дарья Жукова | Рассказы

– Хочешь жить с мамой - живи. Но мою квартиру освободите сегодня. Полина сказала это спокойно. Без крика. Без слёз. И именно от этого спокойствия у Андрея побелели костяшки пальцев на ручке кружки. Квартиру Полина купила сама. Двушка на четвёртом этаже, панельный дом, район не центральный, но тихий. Копила шесть лет, работая бухгалтером в строительной фирме. Ипотеку закрыла досрочно. Каждый платёж помнила до копейки. С Андреем познакомились на дне рождения общей знакомой. Он был мягкий, внимательный, смешно рассказывал про свою работу в автосервисе. Полине тогда тридцать два, ему тридцать пять. Через полгода расписались. Андрей переехал к ней. Первый месяц Полина была счастлива. А потом позвонила Валентина Ивановна. – Полиночка, я в субботу приеду посмотрю, как вы устроились. Андрюша сказал, вы шторы ещё не повесили в спальне. Приехала. Посмотрела. И осталась на три дня. За эти три дня Валентина Ивановна переложила посуду в шкафах, переставила стол на кухне к другой стене и купила новы

– Хочешь свою родню сюда притащить? Тогда покупай своё жильё и командуй там. Лена произнесла это спокойно. Даже не повернулась от плиты. Стояла, помешивала что-то в кастрюле. Сергей стоял в дверях кухни, сжимая телефон. На экране ещё светилось сообщение от матери: «Сынок, трубу прорвало в доме, воды нет. Можно к вам на пару дней?» Пару дней. Всего пару дней. Мать никогда не просила много. Она вообще редко просила. За шесть лет их с Леной совместной жизни Валентина Петровна приезжала в гости от силы раз десять, и каждый раз сидела на краешке стула, боясь лишний раз чашку на стол поставить. А тут — трубу прорвало. Не каприз, не прихоть, а самая что ни на есть беда. Сергей открыл рот, чтобы сказать что-то. Закрыл. Развернулся и ушёл в комнату. Это было в октябре. Ветер гнал по двору жёлтые листья, и в окне напротив горел чужой тёплый свет. Сергей смотрел на этот свет и думал, что в чужих окнах всегда теплее. Потому что там не считают, кто хозяин, а кто приживалка. Квартиру Лена получила о

– Марин, встречай гостей! Голос свекрови ударил в окно раньше будильника. Марина подскочила на кровати, схватила телефон. Шесть утра. За тонкой занавеской мелькали силуэты. Не один и не два. Она натянула халат, вышла на крыльцо босиком. У калитки стоял свекровин «Логан» , а за ним ещё одна машина, Сашина, деверя. Зинаида Павловна уже шла по дорожке к дому. За ней тянулись Саша с женой Олей, и ещё какая-то женщина лет шестидесяти, которую Марина видела один раз на похоронах свёкра. В руках у каждого были пакеты. Пустые. Много. – Доброе утро, Мариночка. Мы пораньше, пока не жарко. Андрей сказал, у вас тут всё поспело. Марина посмотрела на грядки. Кабачки, которые она поливала каждый вечер после работы. Смородина, с которой она вручную снимала тлю. Помидоры в теплице, подвязанные в три яруса. Огурцы, уже пошедшие второй волной. И яблоня, старая антоновка, с которой в этом году наконец нормально уродило. А Андрей спал. Наверху, в мансарде, где не слышно ни калитки, ни голосов. – Андрей что

– Мам, да за пять она уйдёт, не меньше. Район хороший, метро рядом. Лена подпишет, куда денется. Лена стояла в коридоре с пакетом из аптеки. Белый пакет с зелёным крестом, внутри — мазь для Диминой спины и витамины, которые она покупала каждый месяц, хотя он их не пил, а складывал в ящик тумбочки, где они лежали рядами, как немые укоры. Кроссовки она сняла ещё у двери, по привычке — Дима не любил, когда ходили в обуви по квартире, и Лена за семь лет так привыкла разуваться на пороге, что делала это автоматически, как дышала. Поэтому Дима не слышал, как она вошла. Он сидел на кухне, прижав телефон к уху, и говорил уверенно, как человек, который уже всё решил. Не спрашивал, не советовался — докладывал. Голос деловой, бодрый, с теми самыми интонациями, которые у него появлялись, когда он чувствовал себя хозяином положения: чуть громче обычного, чуть ниже, будто по телевизору выступает. – Ну конечно продадим. Зачем она стоит пустая? Батареи зимой жарят, коммуналка капает. Продадим, вам пол

– Не нравится жить с мамой? Тогда собирай чемодан. Сергей произнёс это, не отрываясь от телефона. Голос ровный, будто диктовал номер для доставки пиццы. Будто не жену свою с порога выставлял, а сообщал прогноз погоды на завтра. Лена стояла в дверном проёме кухни с мокрой тарелкой в руках. Она смотрела на его затылок. Волосы на макушке поредели – раньше она этого не замечала. Или замечала, но не придавала значения. Странно, как в одну секунду видишь человека заново: каждую складку на шее, каждый жирный блик на коже за ухом. Как чужого в автобусе. Лена поставила тарелку на стол. Аккуратно, без звука. Так ставят вещь, которую ещё не решили – разбить или сохранить. И ушла в комнату, где пахло Настиным детским шампунем и раскладушка стояла у стены, как немой упрёк. Галина Петровна появилась в их двушке в начале марта, когда за окном ещё лежал грязный, усталый снег, а батареи гудели на последнем издыхании отопительного сезона. Появилась она не одна – с двумя клетчатыми сумками, в которых, ка

– Твоё мнение тут никто не спрашивал. У меня ещё есть сестра и племянники. Андрей сказал это спокойно. Даже не повернулся от телевизора. Как будто объявил прогноз погоды. Наталья стояла в дверях кухни с телефоном в руке. На экране фотографии: вывернутые кусты смородины, сломанный штакетник, опрокинутая бочка для полива. Три дня назад она сама красила эту бочку. Зелёной краской за четыреста рублей банка. И теперь бочка лежала на боку посреди грядки с помидорами. – Ты хоть посмотри, что там, –сказала она. – Дети есть дети. Чего ты хочешь? Она хотела, чтобы с ней считались. Но это, видимо, было лишнее. *** Дачу они купили в 2009 году. Точнее, купила Наталья. Её мать продала комнату в коммуналке на Сортировочной и отдала дочери деньги. Семьсот тысяч. По тем временам хватило на участок с домиком в Рощино, сорок минут на электричке. Андрей тогда был между работами. Это деликатная формулировка. Он просто сидел дома четвёртый месяц и говорил, что «ищет нормальное место». Наталья работала бухга

– Мариночка, ты бы хоть поела нормально, – мать стояла в дверях кухни, подпирая косяк плечом, и смотрела, как дочь торопливо запихивает в сумку контейнер с обедом. – Худая, как жердь. Глаза ввалились. Ты на себя в зеркало давно смотрела? Марина отмахнулась. Некогда было смотреть в зеркала – пятница, конец квартала, на работе завал. А ещё она обещала Лёше заехать к нему в офис, завезти документы на машину. Он вчера звонил – мол, страховка заканчивается, а ему самому вырваться никак. – Мам, я побежала. Заберу Данилку из сада в шесть. Мать покачала головой, но промолчала. Она давно научилась молчать. С тех пор, как Марина вышла за Алексея Ветрова – красивого, уверенного в себе мужчину с ямочками на щеках и хорошей должностью в строительной компании – мать только и делала, что молчала. Хотя глаза её говорили больше, чем любые слова. На работе Марина провела три часа в сплошных таблицах. Работала бухгалтером в небольшой фирме по продаже сантехники – не бог весть какая карьера, но стабильная

Сказать, что Нина браслет этот любила – не то слово. Тонкая золотая цепочка с тремя подвесками – сердечко, листочек и крохотная бирюзовая капелька – всё на ней позвякивало, поблёскивало, жило своей тихой жизнью на запястье. Мама подарила на тридцатилетие, за полгода до того, как ушла. Тихо ушла, во сне, как будто не хотела никого беспокоить – даже смертью своей. С тех пор Нина браслет хранила в шкатулке с бижутерией. Жили они в посёлке Берёзовском, в двухэтажном доме на четыре семьи. Дом старый, с толстыми стенами и скрипучими полами, зато тёплый, и палисадник перед окнами – Нинина гордость. Флоксы, астры, бархатцы – всё цвело с мая по октябрь. Костик работал в районной администрации – заместитель заведующего хозяйственным отделом. Звучало громко, а по сути – крыши латал, трубы чинил, бюджеты на ремонт выбивал. Мужик негромкий, основательный, из тех, что говорят мало, а делают много. Нина за ним была как за каменной стеной – пятнадцать лет в браке, и ни разу повода усомниться не дал. Н

– Пятнадцать минут, – сказал Виктор, не поднимая глаз от телефона. – Собирай свои тряпки и выметайся. Через пятнадцать минут я закрою дверь на замок, и ключ можешь не искать. Катя стояла в прихожей, прижимая к груди мокрое полотенце. Она только что из ванной – волосы мокрые, на ногах растоптанные тапки, на плечах старый махровый халат. Ещё минуту назад она была женщиной, у которой есть дом, муж и горячая вода. А теперь – пятнадцать минут. – Витя, – начала она, и голос предательски дрогнул. – Давай поговорим... – Разговоры кончились, – отрезал он. – Четырнадцать минут. Он даже не кричал. Вот что было страшнее всего – он не кричал, не бушевал, не швырял вещи. Говорил спокойно, ровно, как диспетчер объявляет время отправления поезда. Поезд уходит через четырнадцать минут. Просьба занять свои места. Провожающим – покинуть вагон. Катя развернулась и пошла в спальню. Руки тряслись, в голове гудело, как в трансформаторной будке. Выдвинула ящик комода, стала хватать вещи – бельё, свитер, джинс

Павел Игнатьевич Сомов – мужик крепкий, широкоплечий, с руками, что лопаты, и характером, что январский наст: с виду ровный, а наступишь – провалишься по самую душу. Сорок семь годков отмерил по земле, из них двадцать два – бок о бок с Людмилой, женой своей законной, венчанной, штампованной и, как он сам выражался после третьей рюмки, «навеки проклятой». Нет, не то, чтобы Людмила была плоха. Баба справная, хозяйственная – готовила так, что соседский кот Барсик через три забора чуял и являлся без приглашения. Огород держала в порядке, детей – Сашку и Настёну – подняла, выучила, в люди вывела. Сашка в областном центре на инженера выучился, Настёна – в педагогическом, учительницей младших классов работает. Всё ладно, всё путём. Да только... Да только Павел последние года три жил так, будто ему кто-то подложил под матрас горошину – и не простую, а с кулак размером. Ворочался, маялся, по ночам не спал, курил на крыльце, глядя в темноту, и думал тяжёлую свою думу. А дума была простая и древн