Дарья Жукова | Рассказы

Весна в Заречье в тот год пришла рано и дружно. Снег с огородов сошёл за неделю, и земля задышала, запарила под солнцем. Грачи орали на старых берёзах так, будто делили между собой всю деревню, а у колодца уже стояла лужа с бегающими по ней воробьями. Анна Фёдоровна Прокопьева вышла на крыльцо, приложила ладонь козырьком ко лбу и оглядела свои владения. Двенадцать соток. Три теплицы, две грядки под лук, три под морковь и свёкла, картошки на шесть рядов, да ещё клубника, да смородина, да малина вдоль забора, да огурцы на подпорках. Всё это нужно было вскопать, перебрать, засеять, окучить и обиходить, а потом собрать, закатать и в погреб спустить. – Ну, Полкан, – сказала она рыжему псу, который лежал у ступеньки и лениво жмурился, – скоро наши приедут. Работы им хватит. Полкан вздохнул. Он давно знал, что слово «приедут» в этом доме означает одно: у хозяйки будет хорошее настроение, а у него в миске появятся косточки. Приезжали в Заречье по субботам. Сын Володя, высокий, в отца, неторопл

Приглашение на семидесятилетие Зинаиды Павловны получили все. Даже троюродная тётя Римма из Сызрани, которую в семье не видели со времён чьей-то свадьбы в девяностых, и её взрослый сын с новой женой. Не получила только Вера. Невестка, которая девятнадцать лет подряд пекла на этой даче пироги. Я долго думала, с чего начать эту историю. Мне её рассказала женщина, с которой мы разговорились в очереди к стоматологу, и через десять минут я знала про её свекровь больше, чем про собственную. Имена я поменяла. А вот банку вишнёвого варенья, которую она потом передала мне через общую знакомую, честно съела сама. Вкусное, кстати. Почти как у моей бабушки в Калуге. Вы знаете, каково это, когда о празднике в собственной семье узнаёшь из чужих сторис? Вера узнала именно так. Был вечер четверга, конец июня, на плите доходил борщ, а она листала телефон, пока ждала, когда закипит вода для макарон. Соня, шестнадцатилетняя племянница мужа, выложила короткое видео: бабушка в соломенной шляпе командует ра

Вера Андреевна Лобанова обычно вставала в шесть, ставила чайник, будила сына, заплетала в голове рабочий день: сверка по молочным накладным, квартальный отчёт, звонок в налоговую. Работала она главным бухгалтером на городском молокозаводе. Цифры её слушались, как послушная скотина. Люди слушались хуже. В двухкомнатной квартире на улице Ленинградской она прожила десять лет. Купили её в четырнадцатом году. Теперь стены были оклеены её руками, на подоконнике росли герань и алоэ, а на кухне, на широкой полке, стояли банки с вареньем и три глиняных горшка бабушки Агафьи, которые Вера увезла из деревни и берегла, как берегут иконы. Развод оформили в августе. Игорь ушёл к Диане, двадцатидевятилетней менеджеру по продажам, с лакированными ногтями и привычкой говорить «ну это не ко мне». Ушёл тихо, с одним чемоданом и ноутбуком. Сказал в дверях: «Вер, ты не обижайся. Так вышло». Она не обижалась. Обида дело дорогое, а у неё сын, девятилетний Мишка, работа. В то воскресенье, двенадцатого октября

Дом в Калиновке Аня с Николаем ставили шесть лет. Не сразу, а по-крестьянски, по брёвнышку, по копеечке. Купили сначала развалюху у покойной Матрёны Звягинцевой, с провалившейся крышей и печью, которая дымила так, будто в ней жгли не дрова, а все грехи прежних хозяев. Крышу перекрыли в первое лето. Печь Николай переложил сам, три раза переделывал, ругался шёпотом, чтоб жена не слышала, а на четвёртый раз она загудела ровно и сладко, как кошка на солнцепёке. Тогда он вышел на крыльцо, утёр лоб рукавом и сказал: – Ну вот. Теперь можно и жить. Окна Аня вымыла сама, вместе с рамами, и повесила занавески в мелкий синий цветочек. Огород расчистила под картошку, луковые грядки, морковь и узкую полоску цветов, потому что мать, царство ей небесное, говорила: «Без цветов дом сирота». Забор Николай поставил высокий, из струганого штакетника, и выкрасил в зелёный. Калитку сделал с коваными петлями, чтоб не скрипела. Скамейку у ворот врыл, и скоро на ней стали сидеть соседки, судачить о том о сём и

В селе Высоком про Виктора Рябинина говорили: «Душа нараспашку». Слова эти произносили по-разному: кто с уважением, кто с усмешкой, а кто и со вздохом, потому что у каждой пословицы, как у печной заслонки, две стороны: с одной стороны жарко, а с другой, если не закрыть, всё тепло улетит в трубу. Был Виктор мужик видный: высокий, плечистый, с русым чубом и голосом, который на пилораме перекрикивал визг пилы. Работал бригадиром, зарабатывал прилично, на людях держался уверенно, а за столом так и вовсе был душой компании. Умел сказать красиво, умел налить рюмку, умел хлопнуть приятеля по плечу так, что тот приседал. В округе его любили. Одолжить трёшку? Пожалуйста! Подвезти на «Ниве»? Садись! Помочь соседу забор поставить? Да хоть сейчас, только вот сперва пообедаем. Вот только у себя дома Виктор Сергеевич руку к хозяйству прикладывал в тех случаях, когда рука держала вилку. Дом у Рябининых был справный, пятистенок с мезонином, поставленный ещё Викторовым дедом. Двор, хлев, огород в тридц

В Берёзовке говорили: у Копыловых муж с женой живут, как два колеса у одной телеги: оба круглые, оба в грязи, а катят в разные стороны. Так, конечно, говорили злые языки, а злых языков в селе на восемьсот дворов хватало с избытком. Но если разобраться, то вот что видели люди: Валентина Копылова вставала в пять, а ложилась за полночь, торговала в сельпо с восьми до восьми, дома шила на заказ, держала поросят, кур, двух коз и огород в двадцать соток, а муж её Николай, мужик видный, плечистый, добрый, как телёнок, приходил с работы, ужинал и говорил одно и то же: – Нету, Валь. Задерживают. Нужны ли деньги на школьную форму – «нету, Валь, задерживают». Прохудилась крыша над сараем – «нету, на следующей неделе». Дочке на танцы, сыну на курточку, самой на зимние сапоги, потому что прошлые на третью зиму рассохлись и стали пропускать воду, как решето, а подошву она подклеивала «Моментом» каждый ноябрь, – на всё один ответ. Поначалу она верила. Верила искренне, по-бабьи, с надеждой. Время тогд

Село Заветное стояло на краю света, как говорила про него Анфиса Захаровна, хотя сама дальше райцентра за всю жизнь не ездила, если не считать трёх раз в областную больницу. Асфальт в селе кончался у магазина, дальше шла глина, а по глине – изба за избой, всё вдоль речки Тихой, которая вовсе не была тихой: по весне она грохотала так, что собаки на другом берегу просыпались и лаяли по два часа кряду. В третьей избе от магазина, под зелёной шиферной крышей, жила Анфиса Захаровна Дроздова. Был у неё дом о пяти окнах на улицу, хлев, баня, огород в тридцать соток, колодец с журавлём и характер, про который соседка Клавдия говорила так: «Анфиса – она как крапива: и жжёт, и пользу даёт, а голыми руками не бери». Мужа, Ивана Петровича, схоронила двенадцать лет назад. Был у неё сын Павел – единственный, поздний, выстраданный. Родила она его в тридцать один год и носила на руках, как хрустальную вазу, пока он не вымахал в плечистого парня с отцовскими бровями. Паша пошёл в лесовозчики, таскал хл

Список висел на холодильнике под магнитом из Анапы, и пунктов в нём было ровно девять. Я пересчитала их дважды, потому что с первого раза не поверила. – С завтрашнего дня живёте по моим правилам! – Тамара Аркадьевна произнесла это у плиты, держа половник как указку, тем самым голосом, которым тридцать восемь лет разговаривала с восьмиклассниками на линейке. Глеб кашлянул и уставился в тарелку с борщом. Так смотрит мужчина, который мечтает оказаться где угодно, хоть на Северном полюсе, лишь бы не между мамой и женой. Под столом вздохнул Филя. Нашему псу девять лет, морда у него уже седая. Два года назад я забрала его из приюта «Ковчег», где волонтёрю по субботам, и с тех пор он вздыхает всякий раз, когда в комнате чувствуется чужое раздражение. А раздражения в той кухне хватило бы на весь пятый этаж. Как мы вообще там оказались? Всё до обидного буднично. Хозяйка съёмной квартиры, где мы прожили три года, в декабре решила её продать, дала нам месяц на сборы и пожелала счастливого Нового

В субботу в шесть утра я поставила тесто на пироги, а в шесть вечера поняла, что за весь день ни разу не присела. Даже чай, налитый ещё до рассвета, так и стоял на подоконнике с молочной плёнкой по краю. Каждую субботу я считала тарелки. Как бухгалтер. Восемь глубоких под суп, восемь мелких под горячее, восемь розеток под салат и две кружки с утятами для детей. Кстати, бухгалтер я и есть: работаю на удалёнке на мебельную фабрику, сижу с ноутбуком у окна в нашем доме под Тверью. Может, поэтому родня мужа и решила, что я «всё равно дома». Дом строил свёкор, Виктор Павлович. Строил долго, с любовью, сам клал печь, сам вырезал наличники с петухами. Он умер четыре года назад, и с тех пор свекровь, Тамара Ильинична, постановила: собираемся по субботам у Глеба, «как при папе». Как при папе, это значит все. Сама Тамара Ильинична, старший брат мужа Стас с женой Ларисой, их дети Тимофей и Ника, младшая сестра Нелли. И мы с Глебом, конечно. А кто готовит? Угадайте с одного раза. Я не жаловалась,