Фантастические книги 📚

— Ты забыл мусор, — крикнула я в прихожую, перекрывая шум закипающего чайника. Тяжёлая входная дверь нашей хрущёвки глухо хлопнула. Сергей уже спускался вниз — в старых пятиэтажках лифтов не водилось, и его быстрые, лёгкие шаги эхом отскакивали от облупленных стен подъезда. Он всегда так уходил: стремительно, будто спасаясь от чего-то. Я вернулась к плите. Масло на чугунной сковородке тихо шипело, золотя края домашних котлет. Двенадцать лет брака научили меня лепить их идеально ровными, закрытыми глазами, пока в голове крутились цифры квартального отчёта. Двенадцать лет. Ровно столько я обеспечивала наш быт, оплачивала коммуналку, покупала ему зимнюю резину и слушала о том, что настоящий художник не должен размениваться на офисное рабство. Экран старого семейного планшета, прислонённого к банке с солью на кухонном столе, коротко мигнул. Я вытерла руки о вафельное полотенце. Подошла поближе, чтобы пролистнуть открытый рецепт соуса, но поверх текста висело всплывающее уведомление мессенд

— Я перевёл твои деньги на счёт поставщика, — сказал муж, глядя поверх моего плеча на обои в прихожей. Он наклонился, с силой втискивая ногу в левый кроссовок и сминая мягкий задник. Экран телефона в моей правой руке всё ещё светился, обжигая ладонь. Приложение банка, которое я открыла секунду назад, чтобы проверить пришла ли премия, показывало остаток по накопительному счёту: ноль рублей. Ноль. Ещё вчера там было ровно триста тысяч. Триста тысяч, отложенных на досрочное погашение нашей ипотеки. Моя зарплата в библиотечном фонде составляла семьдесят тысяч рублей. Ипотека за эту скромную московскую двушку съедала сорок пять из них каждый месяц. Оставшегося едва хватало на продукты в «Пятёрочке», проездные и школьные обеды для двенадцатилетнего Артёма. Эти триста тысяч я собирала три года. Три года я ходила в одних и тех же зимних сапогах, перешивала пуговицы на старом пальто, отказывалась от кофе навынос и брала дополнительные смены на инвентаризации. Каждый рубль имел вес, каждый рубль

— Хватит жить за наш счёт. С завтрашнего дня холодильник у нас закрыт, — произнесла Валентина Николаевна, аккуратно складывая льняное кухонное полотенце пополам, а затем ещё раз пополам. Она стояла у раковины в своей пушистой кофте мышиного цвета. На плите медленно остывала большая пятилитровая кастрюля борща. Я варила его последние два часа, вернувшись после смены с тяжелыми пакетами из «Пятёрочки». Красный бульон чуть подрагивал от сквозняка из приоткрытой форточки. Три года мы жили в этой тесной двушке-хрущевке. Три года я покупала продукты, оплачивала коммуналку и готовила ужины на троих, пока мы с Антоном «копили на ипотеку». Антон сидел за столом, листая ленту новостей в телефоне. Экран отсвечивал на его очках. Он даже не поднял головы на слова матери. Просто перевернул страницу большим пальцем. Я взяла половник. Металл звякнул о край эмалированной кастрюли. Звук получился слишком громким в повисшей тишине. Я накрыла борщ крышкой, сняла фартук и повесила его на крючок. Узел внутр

Два года назад я его простила. Не потому что была дурой. Не потому что не понимала, что делаю. Я всё понимала. Просто у нас была Саша — четырнадцать лет, переходный возраст, и я не хотела делать ей больно. Себе — можно. Ей — нет. Так я думала тогда. ───⊰✫⊱─── Игорь плакал. По-настоящему, не для вида — я умею отличать. Говорил: «Это было ошибкой. Я не знаю, как это случилось. Она ничего для меня не значит». Всё как по сценарию — но я верила, потому что хотела верить. Потому что четырнадцать лет — это не срок, который бросаешь просто так. Два года я смотрела за ним. Не следила — именно смотрела. Замечала, как он стал аккуратнее с телефоном. Как научился объяснять задержки заранее, а не постфактум. Как перестал нервничать, когда я неожиданно заходила в комнату. Я думала: вот оно — человек работает над собой. Я не понимала, что это просто значит — он стал лучше прятаться. ───⊰✫⊱─── Тот разговор был на кухне. Февраль, поздно, Саша уже спала. Я сидела с остывшим чаем, он напротив. Между нами

Нож мягко хрустел, разрезая плотную бордовую мякоть свеклы. Красный сок въедался в подушечки пальцев, затекал под ногти. Я методично шинковала овощи для борща, глядя на экран телефона, прислоненный к банке с солью. Экран светился. Там висело одно короткое сообщение от Андрея: Я забронировал домик в Карелии. Твоя очередь делать шаг. Деревянная разделочная доска чуть скользила по влажной столешнице. Я надавила на нож сильнее. Четырнадцать лет. Ровно столько прошло с того дня, как я впервые поймала себя на мысли, что живу в чужой, душной комнате без окон, хотя наша с Мишей трехкомнатная квартира была просторной и светлой. Четырнадцать лет я притворялась, что меня устраивает этот правильный, стерильный брак, где никто не повышает голос, но никто и не спрашивает, как прошел твой день. В коридоре щелкнул замок. Тяжелые шаги Миши отдались гулом в полу. Он бросил ключи на тумбочку — металл звякнул о деревянную поверхность. — Кать, там на МКАДе опять авария, два часа потерял, — раздался его гол

Он бросил на кухонный стол тонкую синюю папку. Она шлепнулась рядом с тарелкой, на которой остывали недоеденные котлеты. — Брачный договор девять лет назад подписала? — Денис прислонился к косяку, скрестив руки на груди. — Вот и собирай вещи. Вали из моей квартиры. Развод оформлен. Я медленно вытерла руки кухонным полотенцем. Полотенце было льняным, дорогим — я покупала этот набор прошлой осенью. Девять лет я вкладывала почти всю свою зарплату в эту квартиру. Около миллиона восьмисот тысяч рублей ушло на капитальный ремонт, мебель, технику и обустройство того, что изначально было серой бетонной коробкой без полов. Четыре раза за эти годы, во время крупных ссор, он бросал мне фразу, что я здесь никто и нахожусь на птичьих правах. И каждый раз я проглатывала это, списывая на его вспыльчивый характер на работе. Ловушка захлопнулась с глухим щелчком. Мне было тридцать восемь лет, я получала восемьдесят пять тысяч рублей бухгалтером, и у меня не было ни одного квадратного метра собственной

— Я купила к чаю те эклеры, которые ты любишь, — мысленно проговорила я, перекладывая тяжелый пакет из «Пятёрочки» в левую руку. Ремешок холщовой сумки больно натирал плечо. От станции до дачного поселка нужно было идти пешком минут сорок, и майское солнце уже припекало макушку. Я не предупредила старшую сестру о приезде. Просто проснулась утром в пустой квартире, посмотрела на немытую чашку мужа в раковине и поняла, что выходные в четырех стенах не вынесу. Антон уехал еще в пятницу вечером — сказал, что нужно срочно помочь партнерам на складе с инвентаризацией. Дорога отсыпана крупным щебнем. Мои белые кроссовки покрылись ровным слоем серой пыли. Я свернула на Вишневую улицу, отсчитала третий участок от угла и остановилась. Темно-синяя «Мазда» стояла в тени старой яблони, прижавшись бампером к забору из зеленого профнастила так плотно, словно пыталась спрятаться. Я узнала бы эту машину из тысячи. На правом крыле виднелась глубокая царапина, которую я оставила тележкой у строительного

— Ты зря доверила ему карту, — сказала кассирша, не поднимая глаз от сканера. — Он каждую неделю покупает не то, о чём говорит. Жёлтый пластик банковской карты скользнул по терминалу. Писк оплаты ударил по ушам. Я машинально забрала чек, комкая его в карман пальто. Валентина, женщина лет пятидесяти восьми с бейджиком на груди, методично двигала по ленте мои покупки: кефир, лук по акции, дешёвые макароны. Мы жили в соседних дворах, и она прекрасно знала и меня, и моего мужа. — В смысле не то? — Я переложила пакет в другую руку. Ручка сразу врезалась в ладонь. — В прямом, — Валентина посмотрела на меня в упор, пробивая пакет. — Игорь твой. Берёт две бутылки дорогого крафтового, форель слабосолёную, сыр этот, с плесенью. Потом просит пробить это отдельным чеком. А в ваш общий пакет кидает картошку, макароны и хлеб. Я три года молчала, думала, у вас так принято. А сегодня смотрю, ты лук самый дешёвый выискиваешь, да на ценники так смотришь, будто копейки считаешь. Она отвернулась к следующ

— Сегодня будем без ужина, ты все деньги слил своей родне! — заявила я и с глухим стуком бросила на кухонную столешницу свой телефон. Экран светился. На нем горело уведомление из банковского приложения — зеленый кружок успешного перевода, который казался насмешкой. Триста тысяч рублей. Ровно столько лежало на нашем общем накопительном счете еще утром. Это были деньги, которые мы собирали по крупицам последние полгода, урезая себя во всем. Максим дернулся, едва не опрокинув кружку. Стук фарфора о дерево. Чай плеснул на клеенку. — Катя, послушай, там срочная ситуация, — начал он, тяжело поднимаясь со стула. Его плечи напряглись, а взгляд забегал по кухне, избегая моего лица. Я не стала слушать. Развернулась на пятках и пошла в спальню. Открыла нижний ящик шкафа, с силой потянула на себя ручки. Вытащила две большие дорожные сумки из плотной ткани. Те самые, с которыми мы шесть лет назад переезжали в эту арендованную московскую однушку. Аренда — пятьдесят пять тысяч каждый месяц, плюс комм

В прихожей пахло чужим мужским потом и застоявшимся сигаретным дымом. Я поставила тяжелые пакеты из «Пятёрочки» на пуфик и прислушалась. В квартире, где я живу вдвоем с двенадцатилетней дочерью, стояла тяжелая, вязкая тишина. Из-под закрытой двери кухни пробивалась узкая полоска желтого света. Я толкнула дверь. Мой бывший муж Антон сидел за кухонным столом. На нем были мои старые серые спортивные штаны. На плите стояла пустая кастрюля из-под борща. Плотные шторы блэкаут, которые я специально повесила в марте, чтобы солнце не слепило по утрам, были наглухо задёрнуты. — Я всего на пару дней, — сказал Антон, не поднимая на меня глаз, и методично собирал со дна моей тарелки остатки хлебного мякиша. — Не кипишуй, Кать. Сбоку от его локтя лежала связка ключей с пушистым брелоком в виде совы. Это были ключи Полины. Мы искали их две недели назад, перевернули всю детскую, ребенок плакал, думая, что выронил их в школе. Я смотрела на эти ключи, на пустую кастрюлю, на его спокойное лицо. В голове