denis.derbyshev

— Мам, это ошибка. Выброси и не бери в голову. — Тут написано «контролирующее должника лицо». Марина, это про меня? — Ну мамуль. Это чисто формальность. Вадик разберётся. — Вадик разберётся, а платить кому? Марина не ответила, потому что у неё в трубке закричал Тёма, и разговор оборвался, как обрывались у нас все разговоры о фирме последние два года. Письмо лежало передо мной на клеёнке, рядом с тарелкой остывшей гречки. Налоговая инспекция извещала, что общество с ограниченной ответственностью «Стройлайн» признано банкротом, а в арбитражный суд подано заявление о привлечении его руководителя к субсидиарной ответственности. Сумма — один миллион двести тысяч рублей недоимки. Руководитель — Корнилова Галина Сергеевна. То есть я: шестьдесят лет, пенсионерка, бывший инженер-сметчик домостроительного комбината, пенсия двадцать одна тысяча четыреста рублей. Я прочитала письмо три раза — в очках для дали, в очках для чтения и совсем без очков, как будто без очков оно могло оказаться добрее. Н

— Дом совместный. Я согласия не давала. — Галя, сядь. Люди же смотрят. — Пусть смотрят. Я русским языком говорю: отсужу. Это говорила моя свекровь, Галина Сергеевна, на своём семидесятилетии, стоя над столом с бокалом в руке. Женщина она крупная, с высокой причёской, похожей на каракулевую шапку, и с голосом директора рынка, который привык перекрикивать грузчиков. Тридцать гостей смотрели на меня, как смотрят на официантку, принёсшую не тот салат. Я сидела между свёкром и холодцом и почему-то думала, что холодец надо было ставить подальше от края. Свёкор смотрел в тарелку, мой муж смотрел в окно. Но самое странное случилось не на юбилее, а через три дня. Мне позвонил незнакомый мужчина и очень вежливо спросил, когда можно подъехать и замерить шкаф-купе в комнату Ларисы Викторовны. Я решила, что человек ошибся номером, и так ему и сказала. Он не ошибся. Он назвал нашу улицу, номер дома и даже цвет нашей калитки. Теперь нужно объяснить, откуда у меня вообще взялся дом, из-за которого у с

— Ир, ты только не начинай. — Я ещё ничего не сказала. — Вот и не начинай. Руслан с детьми иногда у меня ночует, пока у них ремонт. Тебе жалко, в конце концов? — Мне не жалко. Мне странно, что я узнаю об этом не от тебя. — Ну вот, узнала. Спокойной ночи, Ир. Это был наш первый разговор с сестрой за полгода — четыре минуты. Я сидела на кухне в Екатеринбурге и смотрела на сообщение, из-за которого и позвонила: оно пришло часом раньше, в половине десятого вечера, с номера, которого в моём телефоне не было. «Ирина, добрый вечер. Это Зинаида Павловна, соседка ваших родителей по площадке. У вас в квартире с зимы живут пятеро, трое детей, машина под окнами. Вы в курсе, можно сказать, или нет?» Я решила, что пишут мошенники: сейчас многие заходят издалека — сперва соседка, потом код из смс, потом кредит на твоё имя. Ошиблась. Эта ошибка стоила мне полугода жизни, командировки, которую я теперь помню по минутам, и младшей сестры, какой я знала её тридцать семь лет. Меня зовут Ирина, сорок два г

— Сомова? — переспросил он, расписываясь в акте. — Редкая фамилия. У меня отец Сомов, Олег Викторович. — Так это мой муж, — сказала я и почему-то обрадовалась, как радуются в чужом городе соседу по лестнице. — Значит, вы Кирилл? — По факту Кирилл. Передайте бате привет. Я на него не в обиде, хоть он и пропал, как мне восемнадцать стукнуло. — Как пропал? Он же вам до сих пор помогает. Двадцать две тысячи каждый месяц. — Алименты? — Он даже ручку положил. — Батя последний раз платил, когда мне было восемнадцать. А мне двадцать семь. Я решила, что мальчик что-то путает: мало ли что знает взрослый сын о деньгах, которые отец переводит его матери. Ошиблась. Меня зовут Татьяна, мне сорок шесть лет, я заведую складом готовой продукции на хлебозаводе и умею считать поддоны, накладные и чужие недостачи. Свою недостачу я не видела пятнадцать лет. Расскажу по порядку, как в акте ревизии. Замуж за Олега я вышла пятнадцать лет назад, в тридцать один год, когда уже перестала ждать особенного и начал

— Мам, ты сидишь? — Я стою у плиты, Дима. Говори стоя. — Квартира Катина. Вся. Юрист на заседании сказал: добрачная собственность, делить нечего. — Какая добрачная? Вы расписались, а потом купили. — Выходит, не потом. Выходит, до. Это самое… регистрация права — двенадцатого сентября. А роспись у нас была двадцатого. — Восемь дней, — сказала я, потому что считать я всегда умела лучше, чем понимать. — Восемь дней, мам. Ладно, я с работы еду, потом поговорим. Я выключила конфорку и зачем-то вытерла совершенно сухой стол. Котлеты остались недожаренными с одного бока, и я потом неделю доедала их именно с этого бока, как будто в наказание. Сыну моему было тридцать лет. Он наладчик станков на подшипниковом заводе, человек большой, мягкий и доверчивый — ростом в отца, доверчивостью в меня. Разводился он с Катей тихо, без битья посуды, и до этого звонка я думала, что хуже тихого развода ничего не бывает. Оказалось, бывает. Прошло три дня. Во вторник вечером мне позвонили с незнакомого городско

— Марина, вы только не пугайтесь. — Чего мне пугаться, Зинаида Павловна? Мы три месяца дома не были. Страшнее моей немытой кухни сейчас ничего нет. — Я вам так скажу. К вам каждые два дня новые люди ходили. С чемоданами. — Какие люди? — Разные. Вежливые, здоровались всегда. Только каждый раз новые. Зинаида Павловна поправила очки на цепочке и посмотрела на меня с тем сочувствием, с каким смотрят на человека, которому ещё предстоит прочитать про себя в газете. Была она маленькая, сухая, в вязаной жилетке и знала про наш подъезд больше, чем управляющая компания и участковый вместе взятые. Дело было первого июня, в девятом часу вечера. Андрей тащил снизу две сумки и рюкзак, я стояла на площадке третьего этажа с ключами в руке, а соседка стояла в дверях своей квартиры, словно дежурила там с самого марта. Я решила, что Зинаида Павловна что-то путает. Ей семьдесят восемь лет, подъезд давно заменяет ей телевизор, а показывают там, как известно, не всегда то, что было на самом деле. Я ошиблась

— Продай за сколько дадут, — сказала я и протянула ключи. — Только не тяни, во дворе она стоять не должна, у нас там через два месяца снег до зеркал. — Лен, по-любому продам. Ты чего. — Деньги на карту. И скинь мне договор, чтобы я знала. — По-любому скину. Так, на парковке у аэропорта, в семь утра, я передала брату ключи от своего «Соляриса» и папку с нотариальной доверенностью, и через сорок минут уже сидела в самолёте, а через одиннадцать часов и одну пересадку — на Сахалине, где меня ждал годовой контракт, общежитие из двух комнат и зарплата, о которой в нашем городе не говорят вслух, чтобы не сглазить. Через год я вернулась. В первые же недели я встретила человека, который купил мою машину, и он назвал мне цену. Я решила, что он путает меня с кем-то. Не путал. Меня зовут Елена, мне тогда было сорок один, я экономист в строительной организации, разведена, детей нет. Последний факт важен, потому что в нашей семье он много лет работал как отдельная статья бюджета: у Лены нет детей, з

— Вера Андреевна, вы подтверждаете запрос на выписку по кредитному счёту за весь период обслуживания? — спросила девушка из банка тем голосом, каким в автобусе объявляют остановки. — Какой запрос? — Поступил в понедельник от созаёмщика, Игоря Николаевича. Вы титульный заёмщик, без вашего согласия мы не выдаём. — Выдавайте, — сказала я. — Мы семья. Это было в конце сентября двадцать четвёртого года. Я стояла в очереди в «Ленте» и решила, что Игорь наконец взялся за рефинансирование, о котором говорил года два. Ошиблась я не в самой инициативе, а в её направлении. Мне тогда было тридцать девять, я работала бухгалтером в фирме, которая торгует сантехникой оптом, и пять лет была замужем за Игорем. Детей у нас не случилось, что Людмила Петровна, моя свекровь, считала моей недоработкой. Квартиру мы купили в мае девятнадцатого, через две недели после свадьбы: двушка на седьмом этаже, пятьдесят четыре метра, шесть миллионов. Два миллиона первого взноса, четыре — ипотека на пятнадцать лет. Отку

— Мам, это на полгода. Ну ты чего. — Кирилл, я не понимаю, зачем банку моя квартира. — Им надо видеть, что у заёмщика есть имущество. Это по-честному, все так делают. Полгода — и переписываем обратно. — А если не обратно? — Мам. Ну ты чего. Так в марте начался год, который я потом про себя называла годом ускоренного порядка. Кириллу было двадцать восемь, он работал менеджером по закупкам на мебельной фабрике за семьдесят восемь тысяч и собирался жениться. Лицо у него доброе и незапоминающееся, как у продавца в салоне кухонь. Речь его держалась на двух подпорках, «ну ты чего» и «по-честному», и по ним я узнавала его по телефону раньше, чем он назывался. Квартиру — двушку в панельной девятиэтажке на улице Строителей, 52 метра, оценка 4 300 000 — мы с его отцом получили от завода в девяносто четвёртом и потом приватизировали на меня одну. С отцом мы разошлись, когда Кириллу было девять. Виктор уехал в деревню к своей матери и с тех пор жил там с двумя козами, мотоблоком и убеждением, что

— Собирайся, Вера. До пятнадцатого октября, по-хорошему. — Куда собираться? — Ну куда. Квартиру я продал. Люди въезжают в ноябре, им ещё ремонт делать. — Игорь, ты продал квартиру, в которой я живу? — Я продал свою квартиру. По-хорошему, ты об этом пятнадцать лет знала. Он сказал это в пятницу вечером, в дверях кухни, не снимая куртки — как человек, который торопится к машине. За два дня до этого мне звонила незнакомая женщина: спрашивала, когда удобно померить окна под шторы. Я решила, что ошиблись номером. Ошиблась я. Брата надо представить сразу, потому что дальше он будет много говорить. Представьте актёра из рекламы кредитов — гладкого, с пробором и белыми зубами, но без улыбки, с животом человека, который пять лет ест в машине по дороге на работу. Это Игорь. Слово «по-хорошему» он вставляет в любую фразу, включая поздравления с Новым годом, и от этого всё, что он говорит, звучит как последнее предупреждение. Мне в тот вечер было сорок пять, Даше — девятнадцать, второй курс полите