Анастасия Коган | строки с любовью

Кронштейн карниза третий день висел на одном шурупе, и Нина наконец загнала под него дюбель, придерживая тяжёлую портьеру плечом. Отвёртка была старая, ещё бабушкина, с потрескавшейся деревянной ручкой, и вкручивалась туго, но Нина упрямо давила, пока крестовина не села в паз. Провела ладонью по стене — ровно. С этой квартирой всегда так: то закапает смеситель на кухне, то отойдёт кафель у порога, то вот карниз возьмётся падать вместе со шторами прямо на телевизор. Дому было под пятьдесят, и он требовал рук, как старый человек требует внимания — постоянно, по мелочи, но безотказно. Она слезла с табурета, отряхнула колени спортивных штанов. Из кухни доносились голоса. Приехала Галина Сергеевна, свекровь, «на полчасика», как всегда, и, как всегда, осталась на весь вечер. Костя гремел чайником, доставал из шкафчика те самые чашки в синий горошек, которые бабушка берегла для гостей, а Нина так и не научилась прятать. Нина хотела было выйти, поздороваться толком, но у самой двери в кори

Пуговица на его рубашке держалась на одной нитке. Катя заметила это, когда снимала рубашку со спинки стула, чтобы бросить в стирку, — крайняя, у самого воротника, болталась, готовая вот-вот оторваться. Она хотела было пришить, взяла коробку с нитками, нашла подходящий серый моток, а потом поднесла ткань к лицу и замерла. Рубашка пахла не им. Не его одеколоном, не потом после долгой смены, не сигаретами, которые он якобы бросил три года назад. Она пахла чем-то сладким, чужим, женским — так пахнет пудреница, если её долго носить в сумке. Было половина двенадцатого. Игорь спал в спальне, отвернувшись к стене, и дышал ровно, как человек, которому нечего скрывать. Катя сидела на кухне с рубашкой в руках и смотрела на пуговицу, которая всё ещё держалась на одной нитке. В тот вечер она поняла, что муж что-то скрывает. Он снова задержался на работе до утра — второй раз за неделю, — и вернулся под утро, тихо, стараясь не разбудить, лёг с краю и сразу отвернулся. Она не стала пришивать пуго

Скатерть я гладила с изнанки, чтобы не осталось этих предательских полос от утюга по бархатной кайме. Скатерть была одна на весь дом — та самая, тяжёлая, льняная, которую свекровь подарила нам на свадьбу и которую я доставала два раза в год: на Новый год и на большие даты. Сегодня как раз была большая дата. Мой юбилей. Сорок пять. Утюг шипел, отплёвывался паром, и в этом шипении мне слышалось что-то живое, недовольное. Я перевернула скатерть, разгладила ладонью угол, где когда-то Артём, ещё маленький, пролил вишнёвый компот, и пятно так и не отстиралось до конца — осталась бледная тень, если знать, куда смотреть. Я знала. На кухне доходил в духовке пирог с капустой — Серёжа его любил, хотя праздник был мой. Так у нас всегда и выходило: праздник мой, а пекла я то, что любит он. Я поймала себя на этой мысли и усмехнулась. Даже усмешка вышла тихая, для себя, чтобы никто не услышал. Гости должны были прийти к семи. Сестра с мужем, две подруги ещё со школы, Серёжин брат с женой. Немног

— Всё, мне это надоело! Сегодня ты ночуешь у матери, а завтра я подаю документы на развод, — сказала Вера и, не оборачиваясь, продолжила отскабливать со дна ковша пригоревшее молоко. Ковш был старый, ещё бабушкин, с погнутой ручкой, и Вера тёрла его жёсткой стороной губки так, будто именно от этого дна зависело всё остальное. За спиной стало тихо. Только капало из подтекающего крана — она всё собиралась вызвать сантехника и всё не вызывала, третий месяц подставляя под каплю фарфоровое блюдце. — Ты чего это, — Костя даже не сразу нашёл слова. — Вер. Ты чего? — Ничего. Всё нормально. Полотенце возьми чистое, в шкафу справа, второй стопкой. У матери своё, знаю, но своё бери. — Какое полотенце? Ты вообще о чём? Вера наконец обернулась. Руки у неё были в мыльной пене, и она держала их на весу, как хирург, — ладонями вверх, чтобы не капнуть на пол. — О разводе, Костя. Я о разводе. Он стоял в дверях кухни в домашних штанах и старой футболке с растянутым воротом, и лицо у него было та

Ключ вошёл в замок не с первого раза. Елена всегда чувствовала свою дверь по этому лёгкому сопротивлению — надо было чуть приподнять личинку, придержать ручку, и тогда язычок сдавался. Она сделала всё как обычно, привычным движением плеча толкнула дверь и услышала, как в прихожей звякнули её собственные ключи, лежавшие на полке у зеркала. Значит, дома кто-то был. В квартире пахло жареным луком и чем-то ещё — духами, которых она не покупала. Сладкими, тяжёлыми, с нотой ванили. Елена поставила сумку на пол, ту самую клетчатую сумку на колёсиках, с которой ездила в санаторий, и не стала разуваться сразу. Стояла и слушала. Из кухни доносился звон посуды. Кто-то напевал под нос, негромко, довольно. Женский голос. — Серёж, это ты? — крикнула Елена, хотя понимала, что голос не мужа. Пение оборвалось. Секунду было тихо, а потом из кухни в коридор вышла женщина. Не молодая, лет пятидесяти, полная, с крашеными в медный цвет волосами, собранными в небрежный пучок. На ней был халат Елены — т

Утюг шипел, когда Нина проводила им по вороту платья, и от ткани поднимался тонкий пар с запахом крахмала. Платье было не белое, а цвета топлёного молока — так посоветовала мать, сказала, что белое её полнит. Нина не спорила. Она вообще редко спорила, и от этого в тридцать два года у неё до сих пор не было ни одной морщины на лбу, зато была привычка держать плечи чуть опущенными, будто извиняясь за то, что занимает место. — Ты утюг-то до дыры протрёшь, — сказала мать из коридора. — Оставь уже. Приедут через час. — Сейчас, мам. В маленькой квартире на четвёртом этаже пахло кофе, лаком для волос и почему-то жареным луком — это соседи снизу с самого утра что-то стряпали, и запах поднимался по вентиляции, как назло, в день, когда всё должно было пахнуть праздником. Нина повесила платье на плечики, зацепила за верх шкафа и отступила на шаг. Оно висело и слегка покачивалось от сквозняка из форточки. — Красивое, — сказала она себе под нос, но без радости, как говорят о чужом. На кухне

Лифт в этом бизнес-центре всегда пах одинаково — свежей краской и чьими-то духами, приторными, как леденец, который держал во рту слишком долго. Аня стояла у зеркальной стенки, придерживая на локте пакет с чистой рубашкой, и смотрела, как цифры на табло меняются медленно, будто нехотя. Седьмой этаж. У Максима офис на седьмом, в самом конце коридора, за стеклянной дверью с матовой надписью «Прайд-Недвижимость». Рубашку она гладила утром, торопясь, и всё равно на воротничке остался маленький залом. Максим позвонил в обед — голос виноватый, детский почти: пролил кофе прямо на грудь, а вечером встреча с застройщиком, приезжай, спаси. И Аня поехала. Отпросилась пораньше, забежала домой, вытащила из шкафа голубую рубашку, ту, что он любил, сунула в пакет вместе с запасным галстуком. Так было всегда: он звонил, она приезжала. Двенадцать лет одно и то же, и она давно перестала считать это чем-то, кроме привычки. Охранник внизу кивнул ей как своей. Он и был для неё почти своим — Валерий Ст

Тарелки с золотой каёмкой Нина Петровна доставала из серванта только по большим праздникам. Их было двенадцать, и одна треснула ещё при живом свёкре — трещинка шла от края к центру, тонкая, как волос. Я всегда ставила эту тарелку себе. Не потому что была такой уж уступчивой, а потому что знала: если она достанется кому-то из гостей, свекровь потом три дня будет вздыхать, что «весь стол испортили». В тот вечер я протирала эти тарелки полотенцем на кухне, по одной, и слушала, как в комнате рассаживаются гости. Юбилей — шестьдесят пять. Нина Петровна ждала его как коронации: за месяц начала звонить, кого позвать, что готовить, где взять скатерть «ту, льняную, а не эту, кухонную». — Мариночка, а холодец достала? — крикнула она из комнаты. — Достаю, — отозвалась я. Холодец я варила накануне, полдня, с двумя видами мяса, как она любит. Разлила по формам, снимала жир, ставила в холод. Утром резала салаты. К обеду гладила ту самую льняную скатерть — с крахмалом, чтобы стояла колом. Никто

В руке у Марины был один детский кроссовок. Левый, сорок первый размер уже, а ей всё казалось — маленький. Кирилл сбросил его в приёмном покое, когда его перекладывали с каталки, и она машинально подхватила, прижала к груди и так и стояла теперь в коридоре хирургии, у окна с треснувшим стеклопакетом, держа этот кроссовок, будто в нём было что-то живое. Пахло хлоркой и остывшим бульоном из столовой в конце этажа. По линолеуму, натёртому до жёлтого блеска, кто-то катил тележку с грязными лотками, и колёсико взвизгивало на каждом обороте. Марина считала эти взвизги, потому что считать было легче, чем думать. Операция прошла нормально. Аппендицит, флегмонозный, вовремя привезли. Хирург сказал: «Мальчик крепкий, отойдёт от наркоза — будет спать». И ушёл. А потом вернулся другой врач, с планшетом, молодой, в очках, и подозвал Олега. Марина не слышала первых слов. Она видела только, как у мужа медленно вытянулось лицо. Как он переспросил. Как врач что-то показал ему на экране, ткнул паль

Ночью кухня жила своей отдельной жизнью. Холодильник вздрагивал и затихал, из крана капало ровно через каждые три секунды — Марина давно перестала пытаться его подтянуть, потому что для этого нужен был ключ, а ключ лежал в гараже, а гараж был территорией Игоря, и просить его туда сходить означало выслушать десять минут про то, как она без него пропадёт. Она сидела за кухонным столом, накрыв плечи старой кофтой, и держала в ладонях остывающую кружку с мятным чаем. Перед ней лежала тетрадь в клеточку, обычная, школьная, за восемнадцать рублей, и в наушниках негромко, чтобы не разбудить квартиру, говорил мужской голос с чётким британским выговором. — The weather is terrible today, — повторяла она шёпотом, шевеля губами. — The weather… is… terrible. Часы на плите показывали половину второго. Через стенку, в спальне, ровно посапывал Игорь. Он ложился в одиннадцать, засыпал за пять минут и спал как убитый до самого будильника — ему не мешали ни свет из кухни, ни тихий бубнёж из наушник