Анастасия Коган | строки с любовью

В логопедическом кабинете детского сада «Рябинка» пахло пластилином и влажными салфетками. На столе перед Аней лежали карточки с картинками: жук, жираф, ежевика, ножницы. Напротив сидел пятилетний Тимофей в свитере с динозавром и старательно выговаривал: — Зук. Зук. — Жжжук, — мягко поправила Аня. — Помнишь, как жук летит? Губки трубочкой, язычок наверх. Жжжжж. — Жжжук, — сказал Тимофей и сам удивился. — Умница! Давай ещё раз. В этот момент в кармане Аниного халата завибрировал телефон. Она глянула на экран — незнакомый московский номер. Сбросила. Через минуту телефон зазвонил снова. И снова. На четвёртый раз Аня извинилась перед Тимофеем, вышла в коридор и ответила. — Анна Викторовна Сорокина? — голос в трубке был мужской, вежливый и абсолютно холодный. — Да, это я. — Вас беспокоит отдел взыскания. Вы указаны контактным лицом по задолженности Сорокина Глеба Андреевича. Можете ли вы передать ему, что просроченная задолженность по его кредитному договору составляет на сегодн

Пакеты из-под хлеба я складываю треугольничками. Меня этому научила ещё мама, в восьмидесятые, когда пакет был ценностью и его стирали, сушили на верёвке над ванной и носили до дыр. Сейчас пакетов у каждого полный ящик, но я всё равно складываю: разглаживаю ладонью на столе, сворачиваю полоской, потом уголком, уголком, уголком — и заправляю хвостик. Получается аккуратный треугольник размером со спичечный коробок. У меня их целая жестяная банка из-под индийского чая, со слоном на крышке. Алина, когда первый раз это увидела, засмеялась так, что чуть не уронила телефон. — Ба, ты что, оригами делаешь? — Порядок я делаю. Чтобы в ящике не валялось. — Можно я сниму? Это же контент! Бабушка-оригамистка! Я махнула на неё полотенцем, но не сильно. Мне было приятно, что она смеётся. Что она вообще здесь, у меня, в моей двушке на улице Победы, где после смерти Виктора Семёновича восемь лет было тихо, как в библиотеке. Алина — моя внучка, дочь моей Оксаны. Ей девятнадцать. Оксана с мужем ж

Я как раз заклеивала окна на зиму, когда позвонила мама. Стояла на подоконнике в носках, с рулоном малярной ленты в зубах и ножницами в руке, и пыталась вспомнить, куда Андрей в прошлом году убрал уплотнитель — тот, резиновый, в синей упаковке. Окна у нас в доме деревянные, мы сами так захотели, когда строились, — чтобы дышали. Дышат они, правда, так, что в январе у подоконника можно мороженое хранить. Поэтому каждую осень — лента, уплотнитель, вата, которую я по старинке закладываю между рамами, как когда-то делала бабушка. Телефон заиграл на подоконнике. «Мама». Я выплюнула ленту и взяла. — Наташа, ты дома? — Дома, мам. Окна заклеиваю. — Окна потом. Сядь. У нас новость. Голос у неё был особенный — торжественный, звенящий, как перед праздником. Таким голосом мама разговаривала, только когда речь шла об Ире. — Ирочка выходит замуж! Я слезла с подоконника. Села на диван. Сердце почему-то ёкнуло — не от радости, а от какого-то неясного предчувствия. — За Вадима? — За Вадима, з

Запонки я подарила Андрею на серебряную свадьбу. Серебряные, с маленькими синими камешками, под цвет его глаз. Он надевал их ровно три раза: на свадьбу племянника, на юбилей своей мамы и на защиту дочкиного диплома. Четвёртый раз должен был стать сегодня. — Ир, где запонки? — крикнул он из спальни. — В шкатулке, на верхней полке. Слева. — Нашёл! Я гладила ему рубашку. Голубую, из тонкого хлопка, которую сама выбирала в торговом центре. На манжете левого рукава я ещё в прошлом месяце заметила, что разболталась пуговица, и пришила её покрепче, двойной ниткой. Андрей этого, конечно, не заметил. Он никогда не замечал таких вещей. Его строительной компании исполнялось двадцать лет. Корпоратив сняли в ресторане на Малышева, с ведущим, певицей и фейерверком. Жён и мужей в этот раз не звали — только сотрудники. «Бюджет урезали», — объяснил Андрей. Я не обиделась. Я вообще не любила такие мероприятия, где все пьют и делают вид, что дружат. — Ты меня заберёшь? — спросил он, заходя на ку

Телефон зазвонил, когда я стояла на коленях перед клиенткой и подкалывала ей подол брюк. Во рту у меня было три булавки, на запястье — подушечка-ёжик на резинке, а клиентка, полная дама в шёлковой блузке, всё время переступала с ноги на ногу и спрашивала, не будет ли «слишком коротко для моего возраста». — Сейчас, минуточку, — сказала я сквозь булавки и вытащила телефон из кармана фартука. На экране было: «Ирина риэлтор». Я выплюнула булавки в ладонь и нажала на зелёную кнопку. Ирина звонила мне каждый день последние три недели, и каждый раз это были хорошие новости: продавец согласен, банк одобрил, документы готовы, сделка в пятницу. — Марина Викторовна? — Голос у Ирины был странный, натянутый. — Вы можете говорить? — Могу. Что-то случилось? — Марина Викторовна, я не понимаю, что происходит. Я сейчас звонила Аркадию Семёновичу, чтобы подтвердить пятницу. А он говорит, что сделки не будет. Что ваш муж вчера к нему приезжал. — Олег? Зачем? — Ваш муж аннулировал покупку и забра

Гречку для свекрови Карина молола в кофемолке. Обычная каша Зинаиде Фёдоровне не годилась: «комками в горле встаёт». Нужна была мука, из муки — размазня на воде, без соли, но с ложечкой сливочного масла, обязательно растопленного отдельно, а не брошенного кусочком сверху. Кофемолка жужжала, гречневая пыль оседала на столешнице, на рукаве халата, на ресницах. Было семь утра субботы. Восемь месяцев Карина вставала в семь по субботам. — Кариночка, — донеслось из маленькой комнаты. — Каша скоро? Я голодная с вечера. — Скоро, Зинаида Фёдоровна. — И чай мне не в кружке, а в стакане с подстаканником. Из кружки невкусно. — Хорошо. Карина поставила кашу на огонь, помешивала, чтобы не пригорела. Из большой комнаты доносилось щёлканье мышки и приглушённые взрывы: Вадим с утра играл в танки. Он работал охранником в бизнес-центре сутки через трое и в свои выходные из-за компьютера почти не вставал. Восемь месяцев назад, в феврале, Вадим пришёл с работы и сказал: — Кар, мама у нас поживёт

— Если сегодня же мать твоя не освободит мою квартиру, то ты вместе с ней пойдешь разыскивать новое жилье для вас двоих. Всё ясно? Вадим сказал это в прихожей, не разуваясь, прямо на коврик, который Любовь Андреевна утром вытряхивала на балконе. На его ботинках таял грязный снег, и под ними медленно расползалась серая лужица. Кирилл, её сын, стоял напротив в домашней футболке, с отвёрткой в руке — он как раз чинил дверцу шкафа на кухне. Любовь Андреевна видела, как у сына побелели костяшки пальцев на рукоятке. — Твою квартиру? — переспросил Кирилл очень тихо. — Мою, — Вадим помахал перед ним какой-то бумажкой в прозрачном файле. — Отцовскую. Отец мне её завещал. Всё своё имущество. Вот, нотариально заверено. Так что, ребята, спасибо этому дому, пойдём к другому. — Вадим, — Любовь Андреевна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. — Вадик, ну что ты такое говоришь? Мы же с твоим отцом пятнадцать лет вместе прожили. В этой квартире. Мы её вместе покупали. — Любовь Андреевна, — В

— Гони её грязными тряпками, Петя! Подавай на развод! Галина Аркадьевна стояла посреди моей кухни в своём бордовом кардигане с катышками на локтях и тыкала в мою сторону половником. Половник был мой. Я купила его в «Ленте» по акции вместе с дуршлагом и тёркой, потому что старый сломался, когда Петя пытался им открыть банку с огурцами. С половника на линолеум капал борщ. Красные капли ложились ровной дорожкой от плиты до холодильника. — Галина Аркадьевна, положите половник, — сказала я. — Вы мне пол пачкаете. — Пол она пожалела! — свекровь развернулась к сыну. — Ты слышал, Петя? Ей пол дороже, чем живой человек! Мать к ней с открытым сердцем, а она про пол! Петя сидел за столом, ссутулившись над тарелкой. Он даже не поднял головы. Ложка мерно ходила от тарелки ко рту и обратно. Он отломил кусок бородинского, макнул его в сметану, которую я с утра купила на рынке у знакомой тётки из Арамиля, и отправил в рот. Двадцать два года брака. Двадцать два года я смотрела, как этот человек

Звонок застал меня на подоконнике. Я стояла в одних носках на широкой пластиковой доске, в старой Диминой футболке, и мыла окно в спальне — газетой и раствором уксуса, как учила мама. В октябре у нас в Екатеринбурге каждая солнечная суббота на счету: пропустишь — и до апреля будешь смотреть на мир через серые разводы. Ведро с водой стояло на табуретке, мокрая газета прилипала к пальцам, а за окном на берёзе две сороки делили чей-то пакет с сухарями. Телефон заорал из кармана джинсов, брошенных на кровать. Я спрыгнула, вытерла руки о футболку. — Ирина, — сказала свекровь вместо «здравствуй». Голос был сухой, деловой, совсем не такой, как неделю назад, когда она рыдала у Димы на плече. — Нам надо поговорить. Насчёт денег. — Каких денег, Валентина Петровна? — Петиных. Которые он вам на машину давал. Сто пятьдесят тысяч. Ты же не думаешь, что я забыла? Я села на кровать. Свёкра, Петра Ильича, похоронили девять дней назад. Сердце — быстро, во сне, в собственной постели. Мы все до сих

Сергей сказал это в четверг вечером, между вторым и третьим голубцом. Ольга как раз доставала из духовки противень с остатками — голубцы у неё всегда получались с запасом, на два дня, потому что Сергей ел их и холодными, прямо из контейнера, стоя у открытого холодильника. — С какой начальницей? — спросила она, ставя противень на деревянную доску. — С Инной Борисовной. — Сергей промокнул губы салфеткой, аккуратно, уголком, как всегда, когда собирался сказать что-то заранее отрепетированное. — У неё там форум в Сочи. По логистике. Ей нужен человек, который в теме. А у меня как раз две недели отпуска не отгуляны. Ну вот она и предложила: днём форум, вечером море. Совместим. — На две недели? — Ну, форум три дня. А остальное — отдых. Номер она мне оплачивает из командировочных. Я только билеты сам. — Понятно, — сказала Ольга. Она поставила на стол сметану, положила ложку. Села напротив. Сергей ел быстро, не глядя на неё, и косточка на его левом запястье — смешная, выпирающая, котору