ВасиЛинка

— Костя большой уже, ему с малышнёй тесниться западло! Пусть Анька твоя к Мишке переезжает, а Костику её комнату отдадите! Вера отставила стакан с морсом. На кухне их было трое — она, муж Гена и бывшая Гены, Ирина, которая приехала «на пять минут забрать зарядку», а сидела уже сорок. В нарядной кофте-лапше с блестящей нитью, с браслетом-цепью на запястье, звякавшим о столешницу при каждом взмахе руки. — Её комнату, — повторила Вера. — Ну а чью! Мишкину, что ли? Мишка твой родной, ему и потесниться не грех. А Аня — она девочка, ей вообще много места ни к чему. Кровать да стол — вот и вся Аня. Гена изучал этикетку на банке с морсом. Внимательно, будто там был договор. Квартира была трёшка. Панель, семьдесят восемь метров, третий этаж, лифт. Вера выплатила по ней первый взнос сама — миллион двести, деньги от продажи материнской однушки в Липецке. Аня спала в дальней комнате, у окна. Миша — в средней. Костя — в большой, где раньше стоял диван для гостей. Костя. Двенадцать лет. Приехал «на

— Отпиши долю, чтоб твоим ничего не досталось! Наташа поставила салатницу на стол — ровно в центр, между заливным и тарелкой с бужениной. Не раньше, не позже. Свекровь стояла у дальнего края, с бокалом в руке, и говорила громко — так, чтобы слышали все двенадцать человек за столом. Годовщина. Десять лет. — Что-что, Валентина Петровна? — переспросила Наташа. Полное предложение, на «вы», как всегда. — То и слышала! — Свекровь не сбавила. — Отпиши свою половину Игорю, по-хорошему прошу. Пока живые все, пока договориться можно. Игорь сидел справа от матери. Кивнул. Потом посмотрел на жену — и ей тоже кивнул. Универсальный человек. Наташа села. Разложила салфетку на коленях. Квартира была общая — куплена восемь лет назад, в этом браке, двушка в панельке, семьдесят два метра, ничего царского. Половина её, половина Игоря — так по закону, и Валентина Петровна это знала. Знала и не спала. Каждый семейный сбор последние года три сводился к одному: у Наташи двое сыновей от первого мужа, взрослые

— Мы тебе варенье привезли — а ты нас даже на ночь не оставишь? Майя поставила таз с огурцами на землю. На веранде стояла Зинаида Марковна, свекровь, в атласной кофте с крупными перламутровыми пуговицами, и держала перед собой банку с вареньем, как пропуск. Рядом переминалась золовка, Олеся, с дорожной сумкой через плечо. — Домашнее. Прошлогоднее, — свекровь качнула банкой. — Вишнёвое. Ты такое не сваришь, деточка. Была суббота, конец июня. Дача под Истрой, шесть соток, дом с мансардой. Майя всё утро полола, руки в земле по локоть, и на веранде уже был накрыт стол — для двоих, для неё и мужа. — Мы на выходные, — Олеся уже прошла внутрь, поставила сумку на диван. — Тёма подъедет вечером. Он окуня наловил, привезёт. Майя ничего не сказала. Свекровь опустилась в плетёное кресло у окна — её кресло, в котором Майя пила утренний кофе последние шесть лет, — и выдохнула: — Ох, устала с дороги. Чайку бы. Муж, Аркадий, вышел из сарая, увидел мать, расплылся: — Мам! Приехала! Молодец, что выбрала

— Миша ест только живую пищу, Галина Петровна. Ваша гречка — это низкие вибрации. Галина Петровна закрыла холодильник. Не хлопнула — просто закрыла, придержав дверцу локтем. На кухне её двушки в Щёкино пахло валокордином, который она капала соседке час назад, и больше ничем. Невестка Кристина сидела на табурете прямо, как на троне, скрестив пальцы с фенечками до локтя. — Живую, — повторила Галина Петровна. — Пробуждённую. — Кристина поправила прядь. — Я теперь по-другому питаюсь. И семью веду за собой. Это женская миссия — поднять вибрации рода. Миша сидел за столом и молчал. Перед ним стояла тарелка гречки с котлетой. Он держал вилку и смотрел на мать снизу вверх — так смотрят, когда уже знают, что говорить нельзя, а есть хочется. Галина Петровна поставила перед внуком компот. Полгода назад Кристина была человеком. Молодец была — в декрете выучилась на мастера по ресницам, взяла кредит, сняла помещение на первом этаже бывшего быткомбината, посадила двух девочек. Студия «Взгляд» работа

— Танюш, ну а из города-то привезёшь список? Я тут на бумажке накидала. Таня держала в руках пакет с клубникой — тёплый ещё, с земли. Стояла в дверях деревенского дома золовки, а Люба совала ей вчетверо сложенный тетрадный листок. В сенях висел на гвозде выцветший болоньевый плащ, а на самой Любе — вязаная безрукавка с блёстками поверх домашнего платья, будто гости не к ней, а она в люди собралась. — Клубнику вот вам. Своя, сладкая. А тут мелочишка кой-какая, — Люба говорила скороговоркой, не глядя в глаза. — Ты ж всё равно по городу мотаешься. Таня развернула листок. Взгляд побежал по строчкам. Крем от суставов, тот самый, дорогой — Люба подчеркнула дважды. Витамины детям, две банки. Колготки Насте, три пары. Порошок стиральный, большой. Кроссовки Кольке, тридцать восьмой, «желательно фирму». Шампунь от перхоти мужу. Чай хороший, не тот, что в пакетиках. Килограмм клубники. И листок на разворот. — Люб, тут порядочно набралось, — сказала Таня. — Дак а мелочи же! — всплеснула руками зол

— Вон Танюша — двадцать лет замужем, терпит, улыбается! А ты гордая больно, потому и одна! Вера поставила вилку на край тарелки. За длинным столом в двухкомнатной родительской квартире было душно — тридцать человек, юбилей, сорок пять лет вместе. Мать стояла во главе, с полной рюмкой, в новой блузке цвета фуксии, и смотрела на младшую дочь так, будто та явилась не на праздник, а с повинной. — Я же любя, Вер, — добавила мать чуть тише, на публику. — Мне за тебя обидно. Сорок пять, а всё сама себе хозяйка. Хозяйка. — Она усмехнулась в сторону гостей. — Хозяйка без хозяина. Вера молчала. Смотрела на скатерть, на пятно от компота, которое кто-то уже успел посадить. Танюша сидела через два стула, рядом с мужем. Валера ел салат, крупно, наклонив голову к тарелке. Рядом с его локтем стояла початая бутылка минералки и телефон. — Танюш, ты чё как не своя, — бросил он, не поднимая головы. — Ешь давай. Хотя тебе бы уже и притормозить, конечно. — Он оглядел стол, ища, кто оценит. — Салат-то оливье

— Сейчас сезон — потом жалеть будешь! Клубника не ждёт, а ты с ней возишься, как барыня! Кира переложила сына на левую руку, правой сняла с плиты таз. Пар ударил в лицо. На кухне дачного дома под Серпуховом стояла Галина Тихоновна — свекровь, в панбархатной кофте цвета бордо, с крупной камеей на груди, и командовала процессом, не притрагиваясь ни к чему. — Куда сахар сыпешь? Ложкой мерь, не на глаз! Испортишь — а сахар нынче дорогой. Кира мерила. Восьмой час на ногах. Годовалый Мишка на бедре хныкал, тянулся к блестящему тазу, она отводила его ручку от края. Другой рукой снимала пенку. Спина не разгибалась с утра. — Пенку не выбрасывай! Пенку в блюдце, это ж самое вкусное. Вот молодёжь, ничего не знает. На плите — четыре конфорки под завязку. Компот из вишни, варенье из клубники, стерилизовались банки, грелась вода для Мишкиной каши. Жара в кухне стояла такая, что блузка на спине давно промокла насквозь. Свекровь села на табурет у окна. Достала телефон, поправила камею. — Раисе позвоню

Золовка водила пальцем по списку в телефоне, как ревизор по накладной, и вслух прикидывала, во что обойдётся Люде место за свадебным столом. — Значит так. Двадцать тысяч в конверт молодым — это святое. И двадцать за банкет, ваше место окупить надо. Кафе не резиновое, Людмила. Люда закрыла холодильник. В руке ещё была пачка масла — принесла, как обычно, к общему столу, когда забежала после смены. Разговор шёл на кухне у Тамары — золовки, старшей сестры мужа. Пахло не праздником, а арифметикой. — И вот ещё что, — Тамара наконец подняла глаза. — Фотографу я скажу вас не снимать. Нечего кадры занимать. Альбом-то не резиновый, а вы там… ну сама понимаешь. Не молодожёны. Люда положила масло на стол. Ровно, уголок к уголку. — Не снимать, — сказала она. — А что такого? — Тамара всплеснула руками, кольца звякнули. — Каждый кадр денег стоит, фотограф по часам берёт! А вы придёте, посидите, покушаете — и хорошо. За стол-то заплатите — и сидите себе. Люда молчала. Смотрела, как Тамара снова утыкае

— Придумала болезни! Ты молодая, здоровая, а по врачам скакать вздумала! Лида крепче перехватила сына — трёхмесячного, тяжёлого спросонья. Голова снова поплыла. Свекровь бросила это через плечо, не отрываясь от грядки. Раннее утро, конец июня, дача под Серпуховом. — Тамара Фёдоровна, у меня голова кружится третий день. Врач направление дал. — Врач! — свекровь распрямилась, отряхнула с колен землю. На ней был вытертый спортивный костюм цвета мокрого асфальта, на пальце — широкое кольцо-печатка с помутневшим камнем, которое она не снимала даже в огороде. — Я четверых родила и ни разу к врачу с этой дурью не бегала. Движение лечит. Поработаешь на воздухе — само пройдёт. Лида молчала. Она стояла на веранде уже минуту, а свекровь так и не предложила ей сесть. — Мне обследование назначили. В городе. — Обследование ей. — Тамара Фёдоровна воткнула тяпку в землю. — Деньги только тратить. Виталик горбатится, а ты по клиникам решила прокатиться. Молодая, ленивая — вот и вся твоя болезнь. Отдохнул

— Дешевле домработницу нанять, чем тебя содержать! — Николай обвёл гостей взглядом, довольный собой. Ирина поставила бокал. За длинным столом на террасе юбиляра, между салатами и запотевшими бутылками минералки, стало на секунду тихо. — Ну а что? Я посчитал, — Николай откинулся на стуле. — Клининг раз в неделю — тыща двести. Готовка — ну, доставка, тридцатка в месяц за глаза. А эта мне дороже обходится! Ха-ха! Кто-то из гостей хохотнул. Кто-то уткнулся в тарелку. Юбиляр Серёга дёрнул бровью, но промолчал — свой стол, свои гости, лезть неохота. Ирина молчала. Смотрела на мужа ровно, как на прайс-лист, в котором закралась ошибка. Двадцать лет. Она помнила, с чего начинали: он — грузчик на той же базе, где она уже сидела в конторе; съёмная комната в Балашихе, восемнадцать тысяч, батарея грела через раз. Кто кого содержал первые пять лет, когда его сокращали дважды, — Николай на юбилеях не считал. Считал он всегда только в одну сторону. — Коль, ну хватит, — тихо сказала жена Серёги. — А че