ВасиЛинка

— В этой семье всё моё. И квартира с моим взносом куплена, получается моя. Кто платит — тот и заказывает музыку! Марина держала бокал с тёплым уже морсом и не поднимала его. Тридцать человек за длинным столом в кафе «Причал» захохотали, задвигали стульями, потянулись чокаться. Виктор Степанович стоял во главе, в белой рубашке с золотой запонкой на манжете, красный от коньяка и удовольствия, и купался в этом смехе, как в тёплой ванне. Юбилей. Шестьдесят пять. Тамада уже занёс микрофон — записать бы мудрость юбиляра. Сергей, муж Марины, смеялся тоже. Громче всех. Чтобы отец видел, что оценил. Марина поставила бокал. Ровно, без стука. — Сын, получается, ваш, — сказала она негромко. Соседи по столу не расслышали за гулом. А она и не для них. Ей было тридцать четыре. И она очень хорошо помнила, с чего началась эта «музыка». Началась она три года назад, с кредитки. Сергей набрал по молодости — техника, потом ещё техника, потом «перекрутить», потом «доплатить проценты новой картой». К свадьбе

— Мой дом, мои деньги, а твоё — оно наше. Так и запиши, чтоб не путалась. Зоя Павловна отложила калькулятор на клеёнку. Кухня, первое число, день пенсии. Напротив за столом сидел муж, Аркадий, и водил пальцем по своему гроссбуху в дерматиновой обложке — толстая тетрадь на резинке, он с ней сорок лет не расставался. — Записала уже, — сказала Зоя Павловна. — Давно. — Вот и умница. Он придвинул к себе список. Список у Аркадия был на каждый день, отдельным листочком, крупными буквами, чтоб без очков читалось. Сегодня значилось: грядки прополоть, борщ сварить, за таблетками в аптеку, счета оплатить. Внизу приписка — «тебе полезно двигаться, а то расселась». — В аптеку зайдёшь — мой аторвастатин возьми, — распорядился он. — И хлеба чёрного, не серого. И картошки мешок, пока по акции. — С какой карты? — С твоей, конечно. У тебя ж под рукой всегда. Под рукой. Сорок лет под рукой была её карта. Продукты — с неё. Коммуналка — с неё. Внукам на дни рождения, зятю на юбилей, сватье на лекарства — в

— Я всё лето с тобой крутила — половина банок моя! Ну как крутила… морально поддерживала! Света уже двигала к погребу свои коробки — три штуки, сложенные одна в одну, гулко стукнули о порог. Стояли посреди Ольгиной кухни, в Кашире, в первую субботу сентября, и «соавтор» закаток обводила глазами полки, прикидывая. — Ты не помнишь, что ли? — Света постучала пальцем с длинным перламутровым ногтем по дверце. — Я ж всё лето сюда моталась. Советовала. Поддерживала. Ольга вытерла руки о полотенце. Не ответила. — Ну не сама же ты, в самом деле, — Света хмыкнула. — Одной такую гору не осилить. Вот и делим по-честному. Половину заберу. Шестьдесят банок стояли в погребе ровными рядами. Огурцы, помидоры, лечо, кабачковая, компоты. Август Ольга помнила поминутно: плита, тридцать два на градуснике за окном, футболка, которую можно было выжимать. Света за это лето приезжала трижды. Пила чай на веранде, рассказывала про новую работу мужа и про то, как ей тяжело с двумя. Один раз подала крышку. С шезло

— К обеду кум с кумой приедут — возьми свинины кило три и наливочки! Уважить надо, не позорься! Лада отложила телефон. На кухне свёкор, Пал Егорыч, стоял в дверях в спортивной олимпийке с вытянутыми коленями и махал ей списком, нацарапанным на обороте квитанции. Была суббота, десять утра, третья суббота подряд. — И огурчиков малосольных не забудь, кум их уважает, — добавил он и ушёл в комнату, к телевизору. Лада посмотрела на список. Свинина три кило, наливка, огурцы, помидоры, зелень, хлеб чёрный «непременно бородинский». Внизу приписка размашисто: «И побыстрей, к часу чтоб». Кум с кумой — это Егорычевы кум с кумой. Гаражный сосед — Егорыча. Сват, который приезжал в позапрошлые выходные и съел полкастрюли холодца, — тоже Егорыча. А свинину, наливку и субботу с плитой давала Лада. Каждый раз. Муж, Артём, сидел на балконе с удочкой в руках — не рыбачил, просто перебирал катушку, готовился к воскресенью. На кухню он предусмотрительно не заходил. — Пап, я в прошлую субботу закупалась, — с

Официантка уже занесла ручку над блокнотом, когда Олег накрыл ладонью моё меню. — Ей воду, мне морс. И считайте пока раздельно, потом разберёмся. Мы сидели на летней веранде кафе на Покровке. Третья встреча, июль, вентиляторы под потолком гоняли тёплый воздух и не спасали. Я отметила про себя это «раздельно, потом разберёмся» — но промолчала. Я в тот вечер вообще много молчала. Слушала. — Ты чего застыла? — Олег кивнул на официантку. — Заказывай горячее, я тебя жду. Мы были знакомы три недели. Познакомились по анкете на сайте — из тех, где люди сорок плюс ищут «серьёзные отношения, не для игр». Свою анкету он заполнил образцово: «Надёжный, заботливый, умею брать ответственность». Я эту строчку перечитала раза три. В сорок семь я уже научилась не верить прилагательным, но глагол «умею брать ответственность» зацепил — редкий мужчина пишет о себе глаголами. Обычно пишут «добрый, весёлый, порядочный» — и всё враньё. Олег был не такой. Говорил ровно, по делу, без сюсюканья. И на третьей вст

— Или поровну обоим детям, или внука не ждите. Я ведь по-хорошему, Тамара Ильинична. Тамара Ильинична поставила блюдо с пирогом на середину стола и выпрямилась. Кухня в квартире сына, суббота, день рождения Миши — семь лет. За столом невестка Алёна, её дочь Кристина от первого брака и сам сын, Родион, который в эту секунду очень внимательно изучал этикетку на бутылке лимонада. — Не поняла, — сказала Тамара Ильинична. — Да всё вы поняли. — Алёна вздохнула так, будто ей это стоило последних сил. — Вклад вы Мише открыли. Хорошо. А Кристиночка вам, значит, чужая. Тогда и Мишу к вам не ждите — раз дети у нас сортовые. Вот и прозвучало. Тихо, с придыханием, без единого крика — а по столу будто холодом протянуло. Миша возил машинку по краю стола и не слушал. Кристина, девочка лет десяти, водила пальцем по узору клеёнки и в разговор не лезла — видно было, что её сюда вставили заочно, без спроса. — Я не говорила слова «чужая», — сказала Тамара Ильинична. — А зачем говорить. Вы делом сказали. —

Впереди всё встало намертво, и Марина переставила ногу с газа на тормоз. Телефон на держателе, громкая связь. Голос Олега заполнял салон — ровный, будто он диктовал бухгалтеру порядок платежей. — Тогда за восемь дней только переводить, да? Ей же восемнадцатого… нет, восьмого стукнет. Значит, июль неполный. С первого по восьмое — восемь дней. Логично. Марина смотрела на стоп-сигналы фуры впереди и молчала. — Ты чего замолчала? Я же по-человечески. Мог вообще за июль не платить. Восемнадцать лет — всё, обязательства сняты. Я узнавал. — Ты узнавал, — сказала Марина. — Конечно узнавал. У меня знакомая юрист, всё по полочкам разложила. До совершеннолетия плачу, после — свободен. Восемь дней. Тысячи три получится, ну четыре. Переведу сегодня, чтоб ты потом не звонила. Три тысячи. Марина посчитала машинально — привычка. Восемнадцать лет он платил то восемь тысяч, то ноль, то «в следующем месяце двойную». За восемнадцать лет недоплаченного набежало столько, что хватило бы Кате на первый взнос

— Нам с Дашей ПОЛОЖЕНО! Восемь лет тут живём — значит, имеем право на размен! Валентина Сергеевна отставила половник. За праздничным столом сидели четверо: дочь Даша, зять Виталик, внук Мишка над тарелкой с котлетами и она сама, у края, ближе к плите. Повод был — Мишке семь исполнилось. — Кем положено-то, Виталик? — спросила она. — Законом, Валентина Сергеевна! — Виталик выпрямился на стуле, будто на трибуне. — Мы тут прописаны все трое. Восемь лет. Это не шутки. По-человечески надо квартиру разменять. Даша смотрела в тарелку. Возила по ней вилкой картофелину туда-сюда, будто это было самое важное дело за вечер. — По-человечески, — повторила Валентина Сергеевна. — Ну а как! Нам двушку, вам с вашей пенсией и однушки за глаза. Одному-то человеку куда трёшка? А нам семья, нам расти надо. Расти. Виталик рос уже восемь лет. Нигде не работал — «искал себя», как это называлось в доме. То он писал сценарии, которые никто не читал, то делал сайты, за которые никто не платил, то полгода «выстраи

— У тебя кондей! Мы к тебе жить, пока жара не спадёт — не выгонишь же родню на солнцепёк! Лада вешала сумку на крючок в прихожей, ещё не разувшись после смены. В дверном проёме стояла Жанна, золовка, с двумя пакетами и коляской, а за ней топталась свекровь. — Родная кровь под дверью парится, а она стоит, — свекровь протиснулась мимо, обмахиваясь журналом телепрограммы. — Показывай, где твой холодок. Лада разулась. В квартире было плюс двадцать три — единственная сплит-система в комнате гудела вторую неделю, с тех пор как на улице встало под тридцать восемь. — Дети в машине спеклись, — Жанна уже катила коляску в комнату, где стоял кондиционер. — Тут поспят днём, а мы с мамой рядом. Ты ж на работе целыми днями, тебе-то что. Малой, лет пяти, плюхнулся на диван и схватил пульт. Второй, постарше, полез в шкаф со словами «а где у вас мультики». Свекровь опустилась в кресло прямо под поток холодного воздуха и блаженно закрыла глаза. На запястье звякнул широкий браслет-цепь с плоскими звеньями

— Не наша порода! Сделаете тест — и если девка не наша, квартиру вернёте, что мы сыну дарили! Свекровь выкрикнула это через весь стол на крестинах, и серьга-подвеска с зелёной эмалью качнулась у неё под ухом. Даша поправила чепчик на дочери. За столом в её собственной кухне сидели гости, а Валентина Егоровна стояла в дверях в бирюзовой блузке с рюшами, будто приехала объявлять приговор, а не крестить внучку. — Тест, — повторила Даша. — Хорошо. — Хорошо ей! — Валентина Егоровна всплеснула руками. — Вы посмотрите на неё! У нас в роду все кареглазые, отродясь серых не было! А эта — как чужая смотрит! Ребёнку было три недели. Смотрела она пока в основном в потолок. Муж, Игорь, сидел рядом и очень внимательно изучал крестильную ложечку. Ту самую позу «меня тут нет» он освоил в совершенстве ещё год назад, на свадьбе, когда мать при гостях спрашивала, точно ли невеста не залётная. — Мам, ну хватит, — буркнул он в ложечку. — Что хватит?! Я мать! Я о сыне пекусь! Квартиру ему дарили — от чистог