Кубики Судьбы. Рассказы

— Мам, ты же всего на две недели приехала? — Оленька, а что мне в этом Хабаровске делать? Там снег, а тут хоть ты. Вот так, дорогая читательница, начался мой личный сериал. Из тех, где каждая серия заканчивается на самом интересном месте, а пульт потерялся где-то между диванными подушками. Меня зовут Ольга, мне сорок два. Муж Костя, дочь Настя, кот Барсик и теперь, судя по всему, пожизненная свекровь Валентина Григорьевна. Полный комплект для нервного срыва. Но обо всём по порядку. -- Началось всё в четверг. Обычный такой четверг, когда ничего плохого не ждёшь. Я пришла с работы раньше, скинула туфли в коридоре и услышала из кухни голос Кости. Он разговаривал по телефону. С Лёхой, другом своим институтским. Я не собиралась подслушивать. Честное слово. Просто замерла в коридоре, потому что шнурок запутался. Ну ладно, шнурка не было. Туфли без шнурков. Но я всё равно замерла. — Лёх, я тебе говорю, клинит так, что ни спать, ни жрать не могу, — Костя говорил полушёпотом, как будто государс

— Мам, а тётя Жанна опять придёт? — Придёт, Кирюш. У тёти Жанны расписание стабильнее, чем у почтальона. — А она опять будет кричать? — Она не кричит. Она выражает гражданскую позицию. Кирилл посмотрел на меня так, как шестилетние дети не должны смотреть. С сочувствием. Я встретила Диму, когда мне было двадцать четыре. Он стоял у входа в поликлинику с коляской-паровозом на троих и лицом человека, который не спал примерно с рождения. Не своего. С рождения детей. Тройня. Три месяца от роду. И ни одной женщины рядом. Потом он рассказал. Врачи спасали детей а, как он выразился, у жены шансов не осталось. Я тогда не знала, как на это реагировать. Сейчас понимаю, что правильной реакцией было бы развернуться и пойти домой. Но я влюбилась. Мгновенно, как в кино, где героиня делает глупость под красивую музыку. — Ты понимаешь, что берёшь на себя? — спросила мама, когда я сообщила про ЗАГС. — Мам, я люблю его. — Любовь — это прекрасно. А памперсы менять кто будет? — Вместе разберёмся. Мама посмо

— Ты же понимаешь, что так нельзя? Света стояла в маминой прихожей и расстёгивала сапоги. Медленно, аккуратно, будто пришла в гости к чужим людям. Молния на левом сапоге заедала, и сестра дёрнула её с таким раздражением, что я вздрогнула. — Что именно нельзя? — спросила я. — Так. Всё это. — Она обвела рукой прихожую, кухню, коридор. — Квартира стоит, ты тут сидишь. Мамы нет уже полгода, Нина. Я это знала. Я знала это лучше, чем кто-либо на свете. Потому что мамин халат до сих пор висел на крючке у ванной, и рука не поднималась его снять. -- Меня зовут Нина, мне сорок семь. Света старше на три года. Мы не ссорились. Вот что важно понять: мы вообще почти никогда не ссорились. В детстве она отдавала мне бо́льшую половину шоколадки, я отдавала ей свои колготки без дырок. Нормальные сёстры. Обычные. Потом мама заболела. Это случилось десять лет назад. Сначала забывала выключить плиту. Потом забывала, что уже ела. Потом забыла, кто я. Света тогда жила в Краснодаре. Хорошая работа, муж, ипоте

— Леночка, я тут подумала и решила: остаюсь у вас насовсем. Вилка в моей руке замерла над салатом. Знаете, есть такие моменты, когда звук вокруг не пропадает, нет. Он становится очень чётким. Я услышала, как Ирина на кухне ресторана звякнула подносом. Как за соседним столиком засмеялся чей-то ребёнок. Как мой муж Андрей, мужчина сорока семи лет, менеджер по продажам, человек, с которым я прожила двадцать два года, сказал: — Ну и правильно, мам. Давно пора. И кивнул. Просто кивнул, как кивают, когда соглашаются на вторую порцию оливье. Евдокия Павловна, моя свекровь, шестьдесят восемь лет, бывший преподаватель русского языка и литературы, сидела напротив меня в банкетном зале ресторана «Алые паруса», где мы отмечали мой юбилей. Мой, подчеркну. Пятьдесят лет. Полвека. И вот в этот торжественный момент, между горячим и тортом, между тостом Ирины про «лучшую подругу на свете» и тостом Максима про «сестрёнку, которая всегда», свекровь объявила, что переезжает. А рядом с её стулом стояли два

Есть такое выражение: деньги любят тишину. А родня мужа любит деньги. И тишину тоже любит, особенно когда приходит время отдавать. Я, Марина, тридцать восемь лет, финансист в региональном банке. Каждый день считаю чужие миллионы. А свои собственные переводы посчитала впервые за пять лет совместной жизни с Игорем. Семьсот четырнадцать тысяч рублей. Вот столько ушло его родственникам «до получки», «до пенсии», «до продажи гаража» и «до понедельника». Понедельник, к слову, так и не наступил. Всё началось на кухне нашей трёхкомнатной квартиры. Обычный вечер, макароны по-флотски, Игорь ковыряет вилкой фарш и не смотрит в глаза. — Марин, мать звонила, - тихо сказал он. — И? — Ну, там опять. Я уже знала, что значит «там опять». Ираида Петровна, свекровь, бывшая заведующая детским садом, управляла семейным бюджетом с той же железной рукой, с какой когда-то управляла тихим часом. Только теперь тихий час наступал каждый раз, когда речь заходила о возврате долгов. — Сколько? - спросила я. — Двадц

— Не бойся, заходи. Это моя квартира, тут всё моё. — А жена? — Какая жена? Забудь. Тут я решаю. Голос Алексея звучал так уверенно, будто он репетировал эту фразу перед зеркалом. Может, и репетировал. Инженер-проектировщик всё-таки. Человек, привыкший чертить прямые линии. Вот только в этот раз линия уткнулась прямо в меня. Я стояла за дверью. В правой руке ключи от этой самой «его» квартиры. В левой пакет из круглосуточной аптеки с валерьянкой, которую купила себе по дороге. Как чувствовала. Меня зовут Ираида. Мне сорок два, я реставрирую антикварную мебель и, как выяснилось, совершенно не умею реставрировать мужей. История эта началась не за дверью. Она началась тремя неделями раньше, в заброшенном дачном кооперативе «Рассвет», где рассвет наступал, кажется, в последний раз году в девяносто восьмом. Мне позвонила Светлана, моя школьная подруга. Учитель начальных классов, женщина с таким запасом терпения, что она могла бы работать переговорщиком. — Ираида, приезжай на дачу, тут кто-то

— Марина, я за сервизом. Голос в домофоне был такой, будто человек пришёл забрать свой чемодан из камеры хранения. Спокойный, деловой, с лёгким нажимом на букву «р». Я не сразу поняла, кто это. Потом поняла и пожалела, что поняла. Ираида стояла у подъезда в бежевом плаще, с двумя сложенными картонными коробками под мышкой и выражением лица человека, который пришёл описывать имущество. Ей шестьдесят восемь, и последние двадцать лет мы виделись ровно два раза: на похоронах мамы и случайно, в очереди к окулисту в поликлинике на Вавилова. — Какой сервиз? — спросила я, хотя уже знала какой. — Чехословацкий. Мамин. На двенадцать персон. Ты прекрасно знаешь. Я прекрасно знала. Сервиз «Богемия», шесть розочек по ободку, тридцать шесть предметов, из которых к сегодняшнему дню уцелело двадцать девять. Один салатник я уронила в две тысячи девятом, а две чашки разбил кот, которого давно нет. Но Ираиде я пока ничего не сказала. Открыла дверь и пошла ставить чайник, потому что в нашей семье даже пер

— Ты целый месяц дома сидишь, а я котлеты сам греть должен? — буркнул Артём, не поднимая глаз от телефона. Марина стояла у плиты. В руках сковородка с теми самыми котлетами. Горячими, между прочим. Она посмотрела на мужа, потом на котлеты, потом снова на мужа. — Артём, я работаю из дома. — Ну да, - он хмыкнул. - Кнопочки нажимаешь. Кнопочки. Вот так, одним словом, можно описать двенадцать часов монтажа, три согласования с заказчиком и нервный тик от правок в час ночи. Кнопочки. Марина поставила сковородку на стол. Аккуратно. С достоинством. Хотя руки чуть дрожали. — Я за этот месяц заработала сорок семь тысяч. — Ну и что? Я за смену столько грузов распределяю, что голова трещит. А прихожу домой, и котлеты холодные. Он произнёс «котлеты холодные» так, будто это была личная трагедия масштаба Шекспира. Марина села напротив. Молча. Потому что когда муж включает режим «я-единственный-кормилец», спорить бесполезно. А ведь ещё полгода назад всё было иначе. Шесть месяцев назад Марина уволилась

— Ты сама спровоцировала? Это он сказал жене. Не матери, которая только что влепила пощёчину. Жене. Я стояла за стеклянной перегородкой на автомойке и слышала каждое слово, потому что в три часа ночи на круглосуточной мойке акустика как в концертном зале. Меня зовут Ольга, я преподаю вокал. И поверьте, я разбираюсь в тональностях. Тональность, с которой Роман произнёс эту фразу, была абсолютно спокойной. Как будто спрашивал, не она ли забыла выключить свет в коридоре. Но давайте по порядку. Аполлинарию я знала шапочно. Она держала цветочный ларёк возле нашей кондитерской, куда я захожу каждое утро за круассаном с вишней. Высокая, с длинной косой и привычкой разговаривать с герберами вслух. Ей тридцать два, мужу Роману тридцать пять. Инженер-конструктор, из тех мужчин, которые чертят мосты на работе и при этом не могут выстроить один нормальный разговор с собственной матерью. Его мать, Ирина Павловна, работала плановиком на заводе ещё при Союзе. И, видимо, привычка планировать чужую жиз

— Встать, суд идёт! Нелли Аркадьевна встала. Колени хрустнули так, будто кто-то наступил на пакет с сушками. Она одёрнула жакет, тот самый, синий, который берегла для особых случаев. Свадьба внучки, выпускной внучки, похороны соседки Зои. Теперь вот суд с собственным сыном. Жакет видел всякое. Напротив, через проход, сидел Вадик. Вадим Игоревич, сорок один год, рост метр восемьдесят четыре, размер ноги сорок пятый. Она помнила все его размеры. Она же мать. Мать, которая подала иск о признании сделки дарения недействительной. Звучит как диагноз. А начиналось всё с компота. Три года назад Нелли Аркадьевна сидела на кухне в своей двухкомнатной квартире на Ломоносова и варила вишнёвый компот. Квартира досталась ей от мамы, мама получила её от завода «Красный текстильщик» в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. В стене до сих пор торчал гвоздь, на котором висел портрет передовика Галины Фёдоровны, то есть мамы. Портрет давно сняли, а гвоздь остался, потому что вещи в этом доме жили дольш