Кубики Судьбы. Рассказы

— И сестре денег не дал из-за тебя! — свекровь ткнула в меня пальцем. Муж сжал мою руку под столом. Наклонился к уху: — Молчи. Не вздумай сейчас всё портить. Я посмотрела на его пальцы, вцепившиеся в мою ладонь. Потом на Клавдию Петровну, которая стояла напротив с таким лицом, будто двадцать лет копила эту фразу. А может, и правда копила. На столе остывал борщ. Лена, сестра Сергея, сидела сбоку и смотрела в тарелку, но губы были сжаты так, что побелели уголки. Её сын Димка, шестнадцатилетний, тихо вышел на кухню. Умный парень. — Клавдия Петровна, — я осторожно освободила руку. — А когда именно я не пускала Сергея к вам? Она моргнула. Не ожидала вопроса. — Когда? Да всегда! Каждый раз, когда я просила приехать, он говорил: Наталья не хочет. Наталья против. Наталья сказала, что у нас свои планы. — Например? — В двенадцатом году. У меня давление поднялось до двухсот. Я позвонила Серёже, попросила приехать. Он сказал, что ты не отпускаешь, потому что вы едете на дачу к твоим подругам. Я по

— Горячее принесёшь? — муж протянул мне пустую тарелку. А администратор ресторана положил передо мной счёт за банкет. Свекровь даже не повернулась. Я стояла в проходе между столами, держала в одной руке тарелку, в другой папку со счётом. Двадцать шесть гостей сидели, ели салаты, которые я выбирала три недели назад. Рядом с Константином, на месте, где по моему плану должна была сидеть я, стояла карточка с именем «Ирина». Ирина. Первая жена. — Простите, а где моё место? — спросила я администратора. Он посмотрел в планшет, потом на зал, потом снова в планшет. — Я могу принести дополнительный стул. Минуту. Константин услышал. Обернулся от стола, где Ирина что-то рассказывала его матери. — Тань, не устраивай. Сядешь потом. Принеси горячее, там уже должны подавать. Потом. Сядешь потом. На собственном банкете, за который я внесла аванс в сто двадцать тысяч и доплатила ещё восемьдесят за расширенное меню. Двести тысяч. Мои, с премии и отложенных. Готовить этот юбилей я начала в феврале. Конста

— На две недели я уезжаю, — золовка положила на стол билеты. — А ты отпуск возьми, чтобы с мамой сидеть. Сиделку мы уже отменили, чего деньги тратить? Алла говорила это так, будто сообщала прогноз погоды. Спокойно, деловито, застёгивая молнию на сумке. Я стояла в дверях кухни свекрови, ещё в куртке, ещё с запахом сдобы на руках после двенадцатичасовой смены в пекарне. На холодильнике висел лист А4. Расчерченный по дням ноября, ровные клеточки, почерк Виктора. Я подошла ближе и стала считать. Первого ноября, в среду, стояло «Галина». Второго тоже. Третьего, четвёртого, пятого. Шестое было отдано Алле. Седьмое ей же. А потом снова моё имя тянулось непрерывной лентой до двадцатого. Двадцать первое и двадцать второе принадлежали Виктору. И дальше опять я до самого тридцатого. Двадцать шесть ночей из тридцати. — Подожди, — я повернулась к Алле. — Когда я на это согласилась? Она уже убирала билеты в боковой карман. — Галь, ну мы же семья. Мама после перелома не встаёт сама, ты знаешь. Кто-то

— Включи ещё одно, — попросила золовка и протянула матери телефон. Муж дёрнулся через стол, попытался перехватить: «Мам, только не при ней». Я узнала свой голос с первых слов. Это было голосовое от третьего октября. Я записала его в половине первого ночи, сидя на кухне в халате. Смена выдалась адская: три аварийных вызова подряд, один с пострадавшими. Я говорила Роману, что устала так, что руки дрожат. Что свекровь опять звонила днём и спрашивала, почему я не приготовила ему обед с собой. Пауза в записи длилась секунды три. Нина повторила эту паузу с точностью до вздоха, потом добавила моим тоном: — И руки у меня дрожа-а-ат. Татьяна засмеялась так, будто услышала анекдот. Я не закричала. Диспетчеры аварийной службы не кричат, когда внутри всё обваливается. Мы переключаемся на рабочий голос, ровный и пустой. — Кто вам это прислал? Нина посмотрела на Романа. Роман посмотрел в тарелку. — Ромочка скинул одно сообщение. Одно, Марина, не надо раздувать. Одно. Я запомнила это слово. Оно потом

— Пироги я вам носила? Носила! С внуками сидела? Сидела! — свекровь листала тетрадь, слюнявя палец на каждой странице. Муж посмотрел на итог и сказал: — Половину мы тебе точно вернём. Я стояла у плиты с лопаткой в руке. Котлеты шипели на сковороде, и этот звук казался единственным нормальным в нашей кухне. Потому что всё остальное нормальным быть перестало. Зинаида Петровна положила тетрадь на стол. Обычная тетрадь в клетку, 96 листов. Обложка потёртая, с загнутыми углами. На первой странице крупным почерком: «Учёт помощи семье Бориса. Начато — 1999 год». — Мама, ты серьёзно? — я выключила конфорку. — А что тут несерьёзного? — Зинаида поправила очки. — Двадцать семь лет я вам помогала. Бесплатно. Теперь мне самой нужно. Борис уже кивал. Он всегда кивал матери, даже когда она предлагала кормить кота варёной свёклой. — Лен, ну ты посмотри, — он подвинул тетрадь ко мне. — Мама всё записала. По-честному. Я открыла наугад. 2004 год. «Привезла курицу и картошку — 340 руб. Посидела с Мишей 3

— Ты только при гостях рот не открывай, — свекровь схватила меня за локоть у свадебного стола. — Внучке праздник не порть. Мы потом всё обсудим. Я даже не успела ответить. Антонина Петровна уже отвернулась, поправила шёлковый платок на плечах и пошла к своему месту, улыбаясь так широко, будто ничего не случилось. А у меня в горле стоял ком размером с кулак. Полчаса назад я ещё радовалась за Дашу. Платье красивое, жених вроде толковый, зал украшен со вкусом. Ирина постаралась. Но потом она встала с бокалом. — Я хочу сказать спасибо маме, — Ирина говорила громко, чтобы слышал весь зал. — Мамочка, ты оплатила фотографа и помогла с банкетом. Без тебя этой свадьбы бы не было. Зал захлопал. Антонина Петровна тоже захлопала, на секунду позже остальных. Она наклонилась к соседке по столу: — Что она сказала? За что хлопают? Соседка прокричала ей в ухо: — За тебя хлопают, Тоня! За тебя! Свекровь закивала и заулыбалась ещё шире. А я сидела и считала в голове. Фотограф на свадьбу в нашем городе ст

— Спасибо, что уступила мне место! — свекровь обняла меня при всей родне. Муж стоял рядом и улыбался: он уже объявил всем, что поездку подарила я. Валентина Петровна сияла. Щёки розовые, глаза мокрые от счастья. Родственники кивали, кто-то захлопал. А я стояла с чашкой чая и не понимала, что происходит. — Олег, — я тронула его за локоть. — Покажи мне бронь. — Зачем прямо сейчас? — Покажи. Он достал телефон нехотя, будто я попросила показать двойку в дневнике. Открыл письмо от турагентства. Два имени. Олег Викторович. Валентина Петровна. Моего имени не было. Ни в билетах, ни в гостинице. Я перевела ему сто двадцать шесть тысяч три недели назад. Год копила. Каждую смену в поликлинике, каждое дежурство, каждый вечер, когда хотелось купить нормальные туфли, но нет, откладывала. Потому что мы договорились: после такого года мне нужно море. Нам нужно море. Олег сказал, что всё оформит сам. Удобнее, мол. Он привык решать вопросы: снабженец, всю жизнь по базам и складам, всё через свои руки. И

— Ты же его всё равно не носишь, — сказал муж, когда я попросила золовку снять кольцо. — Только не устраивай сцену при гостях. Мама так старалась. Я стояла посреди банкетного зала с бокалом в руке и смотрела на Светланин палец. Кольцо с аметистом, тонкая золотая оправа, а на внутренней стороне — крошечная вмятина. След от ремонта, которому двадцать шесть лет. Мама тогда зацепилась за дверную ручку в поликлинике, погнула дужку, и ювелир на Большой Пушкарской выправил, но идеально не вышло. Я эту вмятину пальцем нащупаю с закрытыми глазами. Светлана сияла. Новое платье в мелкий горох, причёска из салона, и вот это кольцо поверх всего. Она поворачивала руку так, чтобы камень ловил свет люстры. — Светлана, красивое кольцо, — сказала я ровным голосом. — Кто подарил? — Паша! — Она улыбнулась брату через весь стол. — Вчера вечером привёз. Сказал, от всей семьи. Павел не посмотрел на меня. Резал ножом кусок буженины и делал вид, что не слышит. От всей семьи. Я бухгалтер, я привыкла к точным фо

— Скажи гостям, как тебе со мной повезло! Муж сунул мне микрофон. Глаза блестели, щёки раскраснелись от коньяка. За столом сидели двадцать человек, и все смотрели на меня. Я взяла микрофон, улыбнулась. — С юбилеем, Игорь. Пятьдесят пять. Здоровья тебе. Отдала обратно. Коротко, спокойно. Потому что если бы я открыла рот по-настоящему, банкетный зал бы не выдержал. Игорь микрофон перехватил и повернулся к гостям. — Я эту семью один тащил. Двадцать лет. Один. Тамара Петровна, его мать, встала из-за стола и захлопала. Громко, с гордостью. Кто-то подхватил. Я сидела с бокалом минералки и думала о том, что утром мне нужно внести двадцать три тысячи шестьсот рублей. Очередной платёж по его кредиту. Восьмой год подряд. Утро после юбилея пахло остывшим чайником и вчерашним салатом в контейнерах. Игорь спал. Я открыла приложение банка, посмотрела на знакомую строчку, нажала «оплатить». Экран мигнул подтверждением. Двадцать три шестьсот. Каждый месяц. Из моей зарплаты диспетчера. Когда Игорь выше

— А как же ребёнок? — спросила я. — У твоего отца денег хватает, пусть такси вызовет, — ответил Андрей. А свекровь протянула ладонь: — Ну что, где серьги? Я стояла под навесом роддома с Алиской на руках. Конверт розовый, бантик атласный, дочка сопела тихо, ещё не зная, в какую семью попала. Апрель, ветер холодный, а я в тонком пальто поверх халата. И сумка с детскими вещами у моих ног на асфальте. Андрей не взял даже сумку. Он стоял у серебристой «Камри», руки в карманах куртки, и смотрел мимо меня куда-то в сторону парковки. Галина Петровна, его мать, топталась рядом и не убирала протянутую руку. — Маша, не устраивай сцену. Отдай серьги, сядем и поедем, — сказала она таким тоном, будто просила передать соль за столом. Я прижала дочку плотнее. — Какие серьги, Галина Петровна? Это подарок моего отца. При чём тут вы? — При том, что в нашей семье не принято выпендриваться чужими деньгами. Чужими. Мой отец, Виктор Сергеевич, подарил мне серьги с бриллиантами на следующий день после родов.