Dichelloff

В одном забытом богом селе проживал священник Митрофан. С виду — воплощение кротости и богобоязненности, муж совета и утешения. Был, правда, у отца Митрофана один малюсенький, житейский такой недостаток, с коим он, грешным делом, ну никак не мог сладить. Святой отец Митрофан славился как человек исключительного благочестия и всегда был готов подставить плечо в час скорби. Вот и скорбящей вдовице

Солнце светило ярко, пригревая своими лучами через грязное от брызг стекло автобуса, как сквозь слезу. Валентина закрыла глаза, очень хотелось спать. Несмотря на переполненный автобус, она чувствовала себя отшельницей в стеклянной колбе, не слыша гудящих как рой рядом людей и движения городского транспорта за стеклом. Так, каждый раз возвращаясь с ночной смены, она ехала домой — в тихую гавань,

Возможно кто то узнает себя). Юмор. Безусловно, мой скромный вклад в социальную динамику является актом высшего гуманизма. Я вижу себя неким архитектором подлинности, скромным ремесленником, чей инструмент — слово, а материал — скучная, пресная ткань человеческого общения. Без моих титанических усилий всё погрузилось бы в трясину взаимных комплиментов и удушливого согласия. Разве может дух

Дом, затерянный среди густых лесов, окутанных туманом, притягивал взгляд своей загадочной атмосферой. Лиственничные стены казались живыми, словно впитали в себя дыхание веков. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тихими шорохами старых половиц да приглушённым скрипом оконных рам. Всё было покрыто толстым слоем пыли, однако вещи оставались целыми и невредимыми, будто бы время остановилось именно

Вот жестокий парадокс бытия: мы строим свою душу как белоснежный храм на фундаменте из нерушимых заповедей, а мир в ответ швыряет в его витражи комья липкой глины, оставляя мутные, несмываемые разводы. Ты верил, что честность – это броня, а порядочность – компас, ведущий к тихой гавани признания. Но оказалось, что в бушующем океане реальности эти добродетели – лишь свинцовые гири на ногах

Как говорил Остин Карлеон в своей книге «Кради как художник»: «Объемное украсть тяжело». Эти слова висели в воздухе моего кабинета, как проклятие, вышитое на самом дорогом гобелене творческого кризиса. А я, Василий Петушков (да звучит неуверенно), писатель с амбициями слона и продуктивностью истощенной львицы, должен был выдать юмористический рассказ. Сюжет? Ноль. Идеи? Пустота, более глубокая,

Любовь Ивана и Маши сияла в те дни с ослепительной, почти наивной яркостью, подобно первому лучу солнца, который не просто озаряет, а вырезает из утреннего тумана знакомые контуры университетского парка, делая мир новым и податливым. Иван, парень с ладонями, исчерченными жизнью как картой трудных дорог, и Маша, девушка с глазами цвета предгрозового неба — глубокими и тревожно-прекрасными, —

В деревне Перемухино, жил, если так можно выразить «мыслящий тростник», мужик по имени Федор. Его интеллектуальные горизонты до поры ограничивались околицей, а душа пребывала в благодатном покое, сравнимом с состоянием хорошо выспавшейся собаки. Но судьба, видимо, решила, что такой душевный идиллии места в нашем жестоком мире быть не должно. На чердаке, среди реликвий вроде сломанной прялки и