Дом. Еда. Семья

начало *** предыдущая часть *** Зайдя во двор, Егор не стал раздеваться, не прошёл в горницу, стоял посреди утоптанного двора, широко расставив ноги, и лицо его было такое, что холоп, вышедший навстречу, попятился и втянул голову в плечи. — Агафью ко мне, — сказал Егор, и голос его, негромкий, резанул тишину, как нож по сыромятной коже. Холоп метнулся в дом, и через минуту из сеней, оправляя платок, вышла Агафья. Лицо у неё было бледное, глаза красные, видно, не спала ночей, но сейчас она старалась держаться, улыбалась, только улыбка выходила кривая, натянутая, как ветхая тряпица, которую вот-вот разорвёт. — Егорушка, — заговорила она, ещё не дойдя до него, ещё не понимая, с чем он пришёл, но уже чуя неладное, — что же ты Настеньку не забрал? Я вся истосковалась, места себе не нахожу. А как забрать у этой колдовки? Силы не равны, она… — Кто Настю избивал? — перебил Егор, и голос его прозвучал ровно, но в этой ровности было столько силы, что Агафья осеклась на полуслове, будто наткнулас

начало *** предыдущая часть *** Встретила Егора Варвара: вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и лицо её было спокойным, приветливым, без той настороженности, с какой встречают незваного гостя. Смотрела она на Егора открыто, чуть улыбаясь, и в этой улыбке было что-то такое, что заставило его вдруг почувствовать себя не суровым дружинником, вернувшимся из похода, а просто человеком, сыном, которого ждали, о котором помнили. — Проходи, Егор, — сказала Варвара, отступая в сени и придерживая дверь. — Стол уже накрыт, ждём тебя. Он шагнул через порог, и дом кузнеца встретил его теплом и тем особенным, уютным духом, какой бывает только в избах, где живут дружно, спокойно, где каждая вещь лежит на своём месте, а каждый угол дышит покоем. Пахло здесь не так, как в его собственном доме. У него пахло щами да кислым хлебом, а здесь — травами, ягодами, мёдом и ещё чем-то неуловимым, лесным, чистым. Этот запах, казалось, проникал в самую грудь, расслаблял, убирал ту жёсткую, воинскую насторож

начало *** предыдущая часть *** На следующий день деревня загудела. Ещё затемно, когда звёзды только начинали меркнуть и петухи вторили друг другу первыми, робкими голосами, из леса, со стороны старого тракта, донесся дальний, глухой топот. Копыта били по утрамбованной за лето земле, поднимая облачка пыли, сбруя позвякивала, и где-то в глубине колонны раздавалась негромкая, усталая перекличка. Дружина возвращалась. К полудню первые всадники показались на околице. Шли не спеша, со славой, с добычей. Впереди ехал сотник, важный, в дорогом корзне, подбитом мехом, с лицом, обветренным походами и дальними ветрами. За ним шла дружина, человек тридцать, кто на коне, кто пеший, с обозами, гружёнными добром, с холопами, что шли, понурив головы, за повозками. Ходили они по языческим селениям, приводили под руку княжескую тех, кто ещё не знал нового Бога, кто держался за старых идолов и не хотел менять веру отцов на веру, пришедшую из Царьграда. Поход удался: обозы ломились от мехов, воска, мёда

начало *** предыдущая часть *** Агафья ушла, а Митрич не вернулся: ни ночью, когда луна выкатилась из-за леса и залила деревню серебряным, холодным светом, ни на следующий день, когда солнце поднялось высоко и пригрело так, что старухи высыпали на завалинки погребать старые кости. Не вернулся и на третий. В доме Егора, где Агафья правила хозяйкой, воцарилась тишина: тяжёлая, липкая, какая бывает перед грозой. Холопы ходили на цыпочках, боялись лишний раз вздохнуть, переглядывались и шушукались за углами. Бабы, выходя к колодцу, понижали голоса, когда речь заходила о пропавшем. Мужики, собравшись небольшой ватагой, ходили в лес, прочёсывали опушки, заглядывали в овраги, обшаривали знакомые тропы, где Митрич, бывало, ставил ловушки и проверял морды, обходили грибные места, где он в прежние годы собирал самые богатые урожаи. Звали, аукались, свистели - никто не отзывался. К вечеру вернулись ни с чем, даже следа не нашли: ни обрывка одежды, ни следа сапога на мокрой земле, ни зарубки на д

начало *** предыдущая часть *** Утром она встала затемно, как всегда, чтобы проследить, как печь растопят, хлеб поставят. Глянула на лавку — пусто, Митрича не было, одеяло скомкано, подушка на полу, постель холодная, видно, давно ушёл. Вышла в сени — нет. На двор — нет. Вернулась в светелку, заглянула в угол, где мужик обычно снасти держал, — ножа нет, и верёвки нет, той самой, пеньковой, что для сетей держал. Позвала Петьку, холопа молодого, что при Егоровом дворе состоял. — Петька, — спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Митрича не видел? Тот зевнул, почесал затылок. — Как уходил, тётя Агафья, видел, ещё свет не занимался. Нож взял, верёвку, в сторону леса пошёл. Я думал, может, рыбалка или ещё что, не стал спрашивать. Уж дюже злой он был, мог и наказать за вопрос невинный. Агафья схватилась за сердце: в сторону леса пошел, с ножом и верёвкой. — Сходи, — сказала она, пересиливая дрожь в голосе, — узнай, где Машка. — Да что узнавать, — Петька махнул рукой. — Ещё вчера дети

начало *** предыдущая часть *** — Тётя Марфа, — Маша прижалась к женщине, стоявшей рядом, и голос её дрогнул. Она не плакала, слёзы не шли, но внутри всё сжалось, будто кто-то сдавил сердце холодной, жёсткой рукой. — Это страшно. Я видела… я чувствовала… душа у него как гниль: вязкая, чёрная, плохо пахнет, как болото, которое засасывает всё живое. Я никогда такого не чувствовала, никогда. Берегиня обняла её, прижала к себе, и Маша ощутила тепло, исходящее от её тела, живое, настоящее, то, что бывает только у самых родных, у тех, кто никогда не предаст. — Это защита, — сказала Марфа тихо, и голос её был мягок, но твёрд, как старая, надёжная ткань, которой укрывают от холода. — Понимаешь? Сегодня он с тобой так решил проблему, ножом, а завтра с тем, кто что-то заподозрит, кто посмотрит не так, кто слово поперёк скажет. Потом с тем, кто посмотрел неуважительно, или просто не так глянул. Жертв могло быть много, очень много. Он бы не остановился. Такая душа не знает предела. Гнилая душа жи

начало *** предыдущая часть *** Раннее утро только начинало розоветь над крышами, когда первые лучи солнца, ещё робкие, ещё не успевшие набрать силу, скользнули по верхушкам деревьев, зажгли в каплях росы крошечные золотые огоньки. Ночная прохлада ещё держалась в низинах, цеплялась за плетни, за тени изб, но воздух уже обещал тёплый, погожий день. Машу нагнала стайка девушек: весёлых, звонкоголосых, с корзинами и коробами за спинами. Говор их, смех, перекличка разносились по лугу, пугая утренних птиц и будя дремлющие дома. — Нынче грибов будет, вон как роса легла! — А я за ягодами, малины насушить хочу. — Маша, а ты с нами или опять в свою сторону? Маша шла среди них, улыбалась, перебрасывалась словами, но взгляд её, спокойный и чуть отстранённый, был устремлён туда, где впереди, за лугом, начинался лес. Она знала: сегодня всё решится. И от этого знания внутри было тихо и ясно, как в храме перед самой службой. Лес встретил их сумраком. Под пологом ещё держалась прохлада, пахло прелыми

начало *** предыдущая часть *** Маша не пошла домой. Свернула с тропы, ведущей к деревне, и углубилась в лес, туда, где старые ели смыкали кроны, не пропуская лунный свет, где воздух становился гуще, тяжелее, пропитанный запахом прелой хвои и грибной сыростью. Шла она быстро, уверенно, не оглядываясь, будто кто-то невидимый указывал ей путь между коряг и замшелых валунов, между оврагами и муравьиными кучами. Пёс, старый, верный, шёл следом, не отставая, но и не забегая вперёд. Он знал: сейчас не время для игр. Землянка бабки Марфы стояла в самой чаще, там, где даже в полдень царил таинственный полумрак, а воздух дрожал от древней, невысказанной тишины. Избушка, вросшая в землю, покрытая мхом, с крохотным окошком, в котором никогда не зажигался свет, и дверью, такой низкой, что в неё нужно было входить согнувшись, казалась частью леса, его корнем, его вековой памятью. Никто из деревенских не ходил сюда без крайней нужды, даже грибники, случайно забредшие в эти места, старались поскорее

начало *** предыдущая часть *** Маша заметила слежку не сразу, слишком занята была своими делами, слишком погружена в травы, в отвары, в хлопоты с Настенькой, которая не отходила от неё ни на шаг. Но день, другой, и странное, липкое чувство, что за спиной кто-то есть, что чьи-то глаза упорно следят за каждым её движением, стало неотвязным, как осенняя хмарь. Холопские дети со двора Егора оказывались рядом слишком часто: то на улице, когда она шла к колодцу, мальчонка лет десяти, с нахальными глазами, вертелся у плетня, делая вид, что гоняет палкой пыль, то на опушке, когда она собирала травы, девчонка помладше сидела под берёзой, перебирая цветы, но взгляд её, пристальный, насторожённый, не отпускал Машу ни на миг, то у крыльца, когда она выходила из дому, двое мальцов играли в бабки, но поглядывали не на игру, а на дверь. Вроде незаметно, просто детвора резвится, где придётся, но Маша знала — следят. Чутьё, обострённое годами жизни на границе леса и людского мира, редко её обманывало

начало *** предыдущая часть *** Так в последующие дни Митричу продолжало «не везти». Словно сама земля, вода и лес отвернулись от него, закрылись, заперлись на невидимый засов, к которому он не мог подобрать ключа. Митрич пробовал ходить в лес с соседями, с теми, кто ещё не отказывался составить ему компанию. Держался рядом, шёл следом, смотрел, как те находят гриб за грибом, полными горстями собирают в корзины. А сам – ничего, пусто под ногами, пусто под руками, пусто в корзине. Иногда кто-нибудь из жалости перекладывал ему часть своей добычи. Сосед, кряжистый, молчаливый мужик, с которым они когда-то делили и удачу, и невезение, нагнувшись, словно проверяя очередной гриб, незаметно пересыпал в Митричеву корзину горсть крепких, ещё холодных от утренней росы боровиков. Или сын кузнеца, парнишка лет семнадцати, отводил глаза и, будто случайно, ронял в Митричев туесок горсть лисичек. Но стоило Митричу донести эту добычу до деревни, как она начинала портиться на глазах. Грибы, только чт