ЛУХАРИВИЛЛ | истории из жизни

Калитка у дома в Берёзовском была зелёная, с облупившейся краской и тугой пружиной. Маша толкнула её локтем, потому что руки были заняты: в одной — коробка с тортом «Прага», который она пекла вчера до двух ночи, в другой — горшок с цикламеном, розовым, пышным, купленным на рынке у бабушки за четыреста рублей. Олег сказал, что его мама любит цветы. Пружина взвизгнула, калитка хлопнула Машу по спине, и она чуть не уронила торт. — Осторожнее! — крикнул Олег, выскакивая из машины. — Там пружина злая. Я маме сто раз говорил — давай поменяю. Она не даёт. Говорит, от воров. Двор был большой, ухоженный. Грядки уже вскопаны, хотя стоял только конец апреля, вдоль дорожки — выбеленные известью бордюры, у крыльца — две бочки для дождевой воды, накрытые фанерой. Дальше виднелась теплица из поликарбоната, длинная, как железнодорожный вагон. Сам дом — кирпичный, одноэтажный, с высоким крыльцом и резными наличниками, выкрашенными в голубой цвет. На крыльце стояла женщина. Невысокая, прямая, в тё

— Кисуля, потерпи ещё чуток, я уйду от жены, — услышала я посреди ночи. А ведь этим утром я ходила вставать на учёт по беременности. Я проснулась, потому что захотела пить. Это теперь со мной постоянно — сухость во рту, будто весь день ела солёную рыбу. Протянула руку к тумбочке, где обычно стоит стакан, и нащупала только телефон и резинку для волос. Денис опять забыл налить. Я повернулась к нему, чтобы проворчать, — а его половина кровати была пустая и уже холодная. На кухне горел свет. Не верхний, а маленький, над плитой, который мы включаем, когда кто-то ночью ест из холодильника. Дверь была прикрыта. Я пошла босиком по ламинату, и уже у самой двери услышала его голос — тихий, мягкий, каким он не разговаривал со мной, наверное, года три. — Кисуля, потерпи ещё чуток. Я уйду от жены. Ну я же обещал… Нет. Нет, не сейчас. Две недели, Кисуль. Вот продаст она бабкин дом, закинем деньги в ипотеку, закроем её полностью — и сразу подаю. Квартира будет чистая, без банка. Половина моя, по

Клетчатая сумка на колёсиках всё время заваливалась набок. Внутри звякала крышка от эмалированной кастрюли. Лиза сунула её в последний момент, а саму кастрюлю так и оставила на плите. Сверху лежали махровый халат, фотоальбом в бархатной обложке и кактус в банке из-под сметаны. Кактусу было лет пятнадцать, он ни разу не цвёл, но выбросить его рука не поднялась. Лиза прислонила сумку к скамейке, села и только тогда заметила, что до сих пор сжимает в кулаке ключи. Три ключа на кольце с брелоком-дельфином из Анапы. От квартиры, от почтового ящика и от кладовки в подвале, где стояли банки с огурцами и лыжи, на которых никто не катался с две тысячи десятого года. Ни одна из этих дверей больше не была её. Она сдавила дельфина так, что пластиковый хвост впился в ладонь, и заплакала. Не красиво, как плачут в сериалах, а навзрыд, с икотой, как плачут в пятьдесят три года, когда плакать на людях вроде бы уже стыдно. Мимо прошла женщина с коляской и оглянулась. Голуби, которые крутились у но

Голубцы я крутила в субботу три часа. Кочан брала на рынке у знакомой бабушки, тугой, скрипучий, листья отваривала по одному, чтобы не порвались. Фарш — пополам свинина с говядиной, рис чуть недоваренный, морковка, лук, всё как мама учила. Сметану взяла деревенскую, в стеклянной банке с синей крышкой. Сложила голубцы в большую чугунную гусятницу, которая досталась мне ещё от бабушки, и поставила томиться. Запах стоял на весь подъезд. Соседка с третьего этажа даже постучала и спросила, по какому рецепту. Потом я убежала в аптеку на вечернюю смену, а когда вернулась в половине десятого, гусятница стояла в раковине. Пустая. Вымытая до блеска. Я открыла мусорное ведро. Мои голубцы лежали там вперемешку с картофельными очистками и кофейной гущей. Сверху, прямо на капустном листе, лежала бумажка, вырванная из блокнота. Ровным почерком с завитушками было выведено: «Трупоедство в этом доме заканчивается. Ж.» Жанна сидела в гостиной на коврике для йоги, в позе, которая называлась, кажется,

Ключи от машины лежали у меня в кармане куртки, я чувствовала их ребром через ткань, когда поднималась к свекрови на пятый этаж. Лифт в её доме не работал с зимы, и я всегда считала эти пролёты — площадка с почтовыми ящиками, площадка с чьим-то велосипедом, привязанным цепью к перилам, площадка, где сосед курил в форточку и здоровался кивком. На четвёртом я услышала голоса за её дверью и почему-то остановилась. Дверь была из тех, что не держат ни тепло, ни разговор. Тонкая, с дерматином, из-под которого местами торчал поролон. Я стояла на ступеньку ниже, держась за перила, и слышала свекровь так, будто она говорила мне прямо в ухо. — Да не переживай ты, Кристин, — говорила Людмила Ивановна. — Машину мы у Верки заберём, не вопрос. Ей и на автобусе доехать не развалится, здоровая кобыла. А тебе с ребёнком да с сумками — как без колёс? — Мам, ну она же не отдаст просто так, — это был голос золовки, ленивый, тягучий. Кристина всегда говорила так, будто делала одолжение уже тем, что от

Ольга проснулась в то утро раньше будильника. За окном едва серело, но она лежала с открытыми глазами и улыбалась в потолок. Сорок девять лет. Круглой даты нет, а на душе всё равно было празднично. Она заранее себе ничего не позволяла загадывать вслух, но про себя мечтала. Что Серёжа наконец-то отвезёт её в тот ресторанчик на набережной, куда она мечтала попасть третий год. Что подарит не сковородку и не набор кастрюль — а что-нибудь такое, ненужное и прекрасное, что покупают только по любви. Духи. Или платок. Или билеты куда-нибудь. Она лежала и вспоминала прошлые дни рождения. В прошлом году Серёжа подарил ей мультиварку. «Ты ж давно хотела», — сказал он тогда с гордостью. Хотела. Только не в подарок. Кастрюлю можно купить в любой вторник. А в день рождения хочется, чтобы тебе подарили не пользу, а праздник. А позапрозашлый год они и вовсе просидели дома, потому что у Серёжи болела спина, и весь вечер она грела ему поясницу и бегала за таблетками. Тоже, можно сказать, отметили.

Он стоял в дверях кухни в одних носках и растянутой домашней футболке, держа телефон так, будто я оторвала его от важного дела. На плите тихо булькала гречка, в раковине отмокала вчерашняя сковорода, а я мешала кашу деревянной лопаткой и смотрела не на мужа — в кастрюлю. — Я сказала, что не пойду, Олег. Впервые за тридцать три года прошу оставить меня в покое на один вечер. — В покое? — он даже присвистнул. — Ей восемьдесят лет, Нина. Восемьдесят! Круглая дата, соберётся вся родня. Лариса приедет с Виктором, Оля с Артёмом, соседки, тётя Валя из Кургана. И что, я им скажу — жена решила отдохнуть? — Скажи как есть. Что я устала. — От чего ты устала? — он искренне не понимал. — Ты же сидишь дома. Я отложила лопатку. Медленно, чтобы не швырнуть. — Я работаю в регистратуре на полставки, Олег. По утрам. А ещё стираю, глажу, готовлю, мою, бегаю по врачам с твоей матерью и вожу продукты Ларисе, когда ей лень выйти. И каждый праздник в этой семье двадцать пять лет подряд — это я. У пли

Свекровь приехала с двумя чемоданами на колёсиках, клетчатой сумкой, из которой торчали банки с солёными огурцами, и своей подушкой в наволочке в мелкий цветочек — «потому что на чужих я не сплю, у меня шея». Она встала в прихожей, оглядела нашу вешалку, коврик, тапочки в ряд — и вздохнула так, будто вошла не в квартиру сына, а в комнату ожидания на вокзале. — Ну здравствуй, Мариночка, — сказала она и подставила щёку. — Принимай гостью. На месяцок всего, ты не пугайся. — Здравствуйте, Валентина Петровна, — я взяла у неё сумку, банки звякнули. — Проходите, чего в дверях-то. — Серёжа где? — На работе. К семи будет. — На работе, — повторила она с непонятной интонацией, будто «работа» — это что-то, что я ему навязала. — Ну веди, показывай, где я жить буду. Я привела её в гостиную. У нас двушка, гостиная — она же наша с Серёжей спальня, диван раскладной. Вторая комната — Дашина, дочке пятнадцать, там письменный стол, кровать, плакаты какие-то на стенах. Я заранее решила: Валентину

В тот четверг стоматолог перенесла приём. Прорвало трубу в соседнем кабинете, вода стояла в коридоре по щиколотку, и администратор обзванивала всех подряд виноватым голосом: — Елена Сергеевна, извините ради бога, потоп у нас. Перепишем вас на вторник? — Перепишите, — сказала я и вдруг поняла, что у меня освободилось целых полдня. Я стояла на крыльце поликлиники, держала в руке телефон и не знала, что с этим временем делать. Так бывает, когда живёшь по расписанию годами: выдерни из него кусок — и растеряешься, как ребёнок, которого раньше времени забрали из школы. Можно было зайти в кофейню. Можно было пройтись по набережной, там как раз распустились липы, и весь город пах медово и немного пыльно. А можно было просто поехать домой, лечь и час ничего не делать. Я выбрала дом. Знала бы, чем это кончится, — выбрала бы липы. Мы с Игорем прожили вместе одиннадцать лет. Не идеально — а кто идеально живёт? — но ровно. Он инженер, я бухгалтер, у нас двушка в новом районе, машина в кредит

Машина остановилась там, где кончался асфальт и начиналась просёлочная колея, разбитая тракторами. Дальше стеной стоял лес — тёмный, мокрый после ночного дождя, дышащий грибной сыростью. — Приехали, — сказал Виктор и заглушил мотор. Марина поправила ремень под тяжёлым животом. Седьмой месяц давал о себе знать: спина ныла, ноги отекали, и эта дорога до дачи его матери казалась ей бесконечной. — Витя, а почему мы здесь встали? До Клавдии Петровны ещё километров десять. — Сонечке нужно в туалет. Ты же сама сказала, что она ёрзает. Марина обернулась. Дочка и правда закрутилась в детском кресле, теребя плюшевого мишку. — Мам, я писать хочу, — подтвердила Соня. — Ну вот видишь, — Виктор вышел, обошёл машину, открыл дверь со стороны жены. — Выходите обе, разомнётесь заодно. Тебе полезно ходить, врач говорил. Марина неуклюже выбралась наружу. Воздух был холодный, влажный, пах хвоей и прелой листвой. Она отвела дочку на несколько шагов к обочине, помогла ей, застегнула комбинезончик.