Ульяна Заречная

Подвода въехала в Кулиги в самую распутицу, и Марфа увидела её с крыльца, когда выжимала половик. Половик был тяжёлый, вода с него шла бурая, и руки у неё были красные по локоть. Дорогу развезло третью неделю. Лошадь шла по ступицу, возчик вёл её под уздцы, и в санях — не в телеге, в санях, потому что телега тут не прошла бы, — сидел, укрытый до подбородка, старик. Ты у нас приемная. часть 1 Сеньку она увидеть не успела: он выскочил из-за поленницы с топором в руке и встал. — Тёть Марфа. Это дед. Кузьма шёл сзади, в городском пальто, подобранном до колен, и в чужих резиновых сапогах. Он подошёл к крыльцу, остановился в трёх шагах и сказал первое, что заготовил: — Не серчай. Ему в городе плохо. Марфа положила половик на перила. — Слезай, батя, — сказала она в сторону саней. — Промок весь. Тихон слезать не стал. Он сидел, глядя перед собой, и было видно, что он там сидит уже давно и что его уговаривали в дороге не один раз. — Он не пойдёт, — сказал Кузьма. — Он с самой станции такой. —

Кадка под капусту рассохлась за лето, и Настя с утра залила её водой по самый верх. Дерево набухнет за день, и швы сойдутся. Кадка стояла посреди двора, вода в ней была ледяная, с ночи прихваченная по краю, и от неё тянуло дубом и старым рассолом. Осень сорок девятого стояла сухая и звонкая, капусту на грядах прихватило первым морозом, и рубить её надо было теперь, пока не потекла. Домна вышла на крыльцо в двух платках, посмотрела на кадку и на небо. — Обручи проверь, — сказала она. — Нижний слабый. — Проверила. — И сечку наточи. У нас сечка тупая с той осени. Настя сходила в сени за сечкой. Свекровь была в доме за старшую, и было это не потому, что она давила, а потому, что так стояло само собой: Домна тут родилась, тут родила Фёдора, тут его схоронила заживо на четыре года и тут дождалась обратно. Настя вошла в этот дом в сорок пятом, четыре года назад, следом за ним. Рубили в четыре руки: Домна сечкой, Настя ножом снимала верхние листья и вырезала кочерыжки. Морковь тёрли на доске,

На Крещение мороз встал звонкий, без ветра, и Марфа придвинула самопрялку ближе к лампе. Кудель шла ровная, второго трёпа, и нитка выходила тонкая — такую зимой не стыдно и людям показать. В горнице пахло теплом от печи и мокрой шерстью: на припечке сохли Сенькины варежки, обе с прожжёнными пальцами. Сам Сенька спал на полатях, свесив руку. Тихон лежал на печи и кашлял в кулак — коротко, чтобы не разбудить мальчишку. Кашлял он так с осени и лечиться отказывался, говорил, что у него в груди не болезнь, а возраст. — Марфа, — позвал он с печи. — Ты пряди, пряди. Я так. Она и пряла. Колесо шло ровно, лампа стояла низко, и на стене двигалась одна большая тень. За окном стукнула калитка, потом сени, и в дверях, не обмахнув валенки, встала соседка Дуня, вся в инее по платку. — Марфа. Кузьма приехал. Колесо докрутилось само и стало. — Один? — С женой. И с сундуком. Подвода у сельсовета стоит, лошадь Игнатова. Тихон на печи перестал кашлять. Стало слышно, как в подполе шуршит. — Ну, — сказала М

Коростель ударил в третий раз, и Варвара разогнулась. — Он на закат кричит, — сказала Устинья, не поднимая головы. — К вёдру. — К вёдру и так. Сено на дальнем лугу за старицей брали второй день. Трава в тот год встала низкая, жёсткая, и грести её было тяжелее, чем густую: грабли шли по земле и цепляли прошлогодний войлок. Вернулась к чужим. часть 1 Варвара перехватила грабельник ниже и повела ряд от ольшаника к воде. Ряд получался редкий, и она злилась не на траву, а на то, что научилась думать в такт граблям, и думалось одно и то же. — Ты бы не гнала, — сказала Устинья. — До вечера ещё три ряда. Сено брали в две руки на бабу, потому что мужиков на весь колхоз было шестеро, и все при лошадях. Копнить оставляли на вечер, когда спадёт, и вечером на лугу становилось людно и почти весело: приходили старухи, приходили те, кого днём не отпускали с фермы. Варвара работала третий день и уже знала, кто на что смотрит. Смотрели на её руки — городские или нет; смотрели, как она берёт грабли и ка

Варвара поставила узел на нижнюю ступеньку и обмахнула подол ладонью. Пыль лежала на юбке ровным серым слоем, и ладонь её только размазала. — Не три, — сказала Устинья от сеней. — Вечером палкой выбьешь, а сейчас руки испортишь. Устинья вынесла ковш и полила ей на руки. Вода была тёплая, простояла на солнце с утра. — Пей сперва, потом мойся. Варвара выпила два ковша подряд и только тогда поняла, что во рту у неё сухо с самого утра. От станции она шла пешком, попуток не случилось, июль в тот год стоял без единого дождя, и трава по обочинам взялась бурыми плешинами. — Мать где схоронила? — спросила Устинья. — Там. В прошлом году, в октябре. Устинья перекрестилась и ничего не сказала. Она стояла и смотрела, как Варвара умывается, и в этом смотрении было что-то, чего Варвара не могла разобрать с дороги, с пяти лет отсутствия, с усталости. — Изба-то стоит? — спросила она, не поднимая головы от ковша. — Стоит. — Целая? — Целее твоего, — сказала Устинья. — Крышу ей перекрыли в позапрошлом год

Узел с обувью Дарья переложила из левой руки в правую и пошла по обочине, где трава была мягче. До Раменья было семь вёрст большаком, и первые две они прошли молча. Ефим Лаврентьевич шёл сбоку, по самой колее, и на каждом втором шаге приседал на правую ногу. Чемоданчик он нёс не за ручку, а под мышкой. — Вы бы по траве шли, — сказала Дарья. — Легче. — Мне без разницы. Семь лет не вдова. часть 1 Июнь стоял сухой и жаркий. Рожь была ещё зелёная, но уже в трубку, и над ней висела пыль от большака. Дарья несла сапоги в починку, Валины и свои, — в Раменье сидел сапожник, у которого дратва была лучше, чем у своего. — Я вам скажу коротко, — начал Ефим Лаврентьевич, когда прошли поворот. — Их было двое. — Я поняла вчера. — Вы не то поняли. — Он переложил чемоданчик. — Двое Кудриных Акимов, и оба в одном взводе. Такое бывает реже, чем вы думаете, но бывает. Взвод набирали в одну зиму с двух сельсоветов, а фамилия здешняя частая. Один был ваш, столяр. Второй ездовой, из Раменья, Никифорович.

Свёкор въехал во двор с возом тёса, когда Дарья снимала с верёвки просохшие рубахи. Мерин стал сам, у верстака, и воз качнулся. Прохор Демьянович слез тяжело, обошёл воз кругом и потрогал верхнюю доску ладонью — сухая ли. — В Раменье брал, на пилораме, — сказал он в сторону. — Смолистый, зато без синевы. Дарья сложила рубахи в корзину. Тёс был широкий, дюймовый, и его было много: воз с верхом, перетянутый верёвкой через грядки. За такой воз в Кривцах отдавали или деньги, или отработку. Стадо выгнали на Егория, и с того дня в деревне считалось, что пришло тепло, хотя по ночам ещё прихватывало. Дарья с утра отходила на ферму и обратно, поставила тесто, выбрала на семена картошку с прошлогоднего вороха. Руки у неё пахли землёй и подсыхающей глиной от печного бока. На верстаке под навесом лежал рубанок. Акимов, с меткой, выжженной на колодке кривым гвоздём: две буквы, А и К. Прохор Демьянович взял его, сдул стружку прошлого года и попробовал доску с угла. Стружка пошла ровная и длинная, ко

Бидон прохудился по нижнему шву ещё в августе, и Анисья держала его теперь двумя руками, снизу. Очередь у лавки на выезде стояла с темна. От реки натянуло туман. Он лежал в низине ровно, и головы у баб плыли поверх него отдельно от телогреек. Керосин привозили раз в месяц, и раз в месяц Кокшары выходили на дорогу затемно. Анисья стояла девятой. Лавочник отмерял ковшом, приговаривая счёт вслух, и каждую посудину сверял с тетрадью: с осени велено было записывать, кому сколько отпущено. Впереди, у самого крыльца, свекровь Лукерья Саввишна вслух пересчитывала чужие бутыли, и голос у неё доставал до конца очереди. — На четверых берёшь? — спросила она, не оборачиваясь. — На сколько нальют. — На четверых, — сказала Лукерья. — На троих своих и на одного не своего. Бабы промолчали. Это в деревне слышали пятый год и научились не отвечать. Аксинья, стоявшая позади, тронула Анисью за рукав. — Из района вчера был человек, — сказала она тихо. — В сельсовете списки эвакуированных сверяли. Кто откуда

— Ты спишь? — спросила Фёкла в темноте. — Не сплю. — И я не сплю. Осенью не спится, а зимой спится. Отчего так? Лампу прикрутили с вечера, и в избе стоял тот сизый полусвет, в котором видно печь и не видно рук. По стеклу шёл дождь — не сильный, ровный, какой стоит подолгу. Варвара сидела на лавке у окна в накинутой телогрейке и слушала, как под крыльцом скребётся коза. ты свое уже брала. часть 1 — Расскажи ещё про мать. — Что рассказывать. Отдали её. — Куда отдали? — В город, в няньки. — Фёкла завозилась на печи. — Отец с мачехой отдали, я мала была. Она за нас держалась, за подол хваталась, а её оторвали и посадили на телегу. А после пришло, что померла в горячке, и с той поры её у нас в дому не поминали. — А ты вот что мне скажи. Ты руки от кого взяла? — Не знаю. — От неё. — Фёкла помолчала. — Ты когда воду ставишь, ты ведро на лавку локтем поддёргиваешь. Мавра так делала. Я в первый же вечер услыхала и всю ночь потом лежала. — Ты меня по шагам узнала. — Я всех по шагам узнаю, мне д

Варвара докосила прокос до края и воткнула косу пяткой в землю. Брусок она доставала третий раз за утро: на дальнем лугу трава шла с осокой, жёсткая, и жало садилось быстро. За спиной лежали ряды — ровные там, где под ногой был чистый луг, и с зализами там, где прятались кочки. — Не гони, Варь, — Настасья догнала её и встала рядом, держа косу на весу. — Всё одно не вытянем. — Вытянем. — По той норме? Ту норму нам ставили, когда нас было девять. Нас шесть. Настасья ушла вперёд, и слышно стало, как она сбивается: коса у неё цепляла кротовину, и после каждой кротовины шёл лишний, злой замах. Кузьма Лукич стоял на меже с тетрадкой и считал прокосы, шевеля губами. В тетрадке у него было записано просто: звено Тюриной — по передовой, прочие — по общей. — Варвара Ильинична, — позвал он, не поднимая головы. — Чтоб к субботе зарод стоял. — Поставим. — Ты не «поставим». С тебя спрос особый. Спрос шёл не с неё. Спрос шёл с фамилии, которая висела в правлении на доске под чужой карточкой и висела