Читательская гостиная

Всё началось с поломанного помидорного куста. Не просто куста, а царь-куста, который Надежда Петровна выращивала с апреля, как младенца. Конечно, были и другие, но этот был особенный: высокий, раскидистый, пушистый. А помидоров навязалось на нем видимо-не видимо! Каждое утро она выходила на крыльцо, оправляла цветастый фартук, с особой радостью шла в огород первым делом к своему любимому кусту и разговаривала с ним, как со старым другом: «Ну что, мой дорогой, растешь?» И помидор словно отвечал ей покачивая своей зелёной, усыпанной новой завязью помидоров, верхушкой, расту, мол, хозяюшка, расту... Галина, соседка, смотрела с завистью из-за забора: —Вот это вымахал у тебя кустище! Небось пестицидами поливала? — и щурится ехидно. —Завидуй молча! — уперев руки в бока отвечала Надежда Петровна гневно подняв бровь. — С какой стати тебе волноваться! Я тебе свои помидорчики продавать не собираюсь, так что можешь не переживать и не гадать, чем я его поливаю. Не твоего, так сказать, ума дело

Мне было тридцать пять, когда мир рухнул. Не постепенно, не с треском, а с глухим, всепоглощающим гулом, который поселился внутри и не хотел затихать. Юра, мой Юрочка, — весёлый, надёжный, тот, кто всегда говорил «всё будет хорошо», — ушёл в один день. Врачи развели руками: сердце. Молодое, сильное, любящее сердце просто остановилось на бегу. Остановилось, оставив меня с двумя детьми — десятилетней Машкой и семилетним Серёжкой — и с пустотой, которую невозможно заполнить ни слезами, ни работой, ни сочувственными взглядами. Первые месяцы я существовала в вакууме. Все вокруг — мама, свекровь, подруги, коллеги — пытались меня вытащить. Они приносили еду, забирали детей в кино, гладили по плечу и говорили: «Держись», «Время лечит», «Ты сильная», «Нужно жить дальше ради детей». Каждое слово, сказанное с искренним участием, вонзалось в меня ножом в незаживающую рану. Я понимала, что они хотят как лучше, но внутри всё сжималось от их советов. «Тебе надо сменить обстановку», «Сходи к психологу

Дорогие мои, сегодня я хочу рассказать вам историю, которую долгие годы носила в себе, как старую фотографию, спрятанную в дальнем ящике. На ней я — молодая, глупая, с огромными глазами, полными любви и наивности. Сейчас мне уже без малого 60, у меня взрослые дети, внуки есть, и я могу улыбнуться, вспоминая ту пору. Но тогда, поверьте, было не до смеха. Тогда я училась выживать не на работе и не на чужбине, а в доме, где главной дирижёршей была моя свекровь, а муж — её послушным инструментом. Моим дорогим читательницам, которые знают, что иногда самый лучший способ защитить себя — это применить не силу, а хитрость и знание чужих слабостей. Всё началось в лихие девяностые. Я выскочила замуж в двадцать, по большой любви, как в кино. Мой Витя был статным, работящим, с руками, растущими из нужного места и обаятельной улыбкой. Мы жили с его матерью в большом доме, потому что своих квартир тогда не было ни у кого, а отделиться не позволяли ни деньги, ни возможность. Свекровь, Галина Петровн

В советскую эпоху во всей огромной стране смотрели одни фильмы, пели одни песни, читали одинаковые книги на одном языке. Интернациональные браки поощрялись, и отвечали политике «дружбы народов». Казалось, нет такой проблемы как разница менталитетов. Но на деле все оказывалось иначе. История москвички, которая переехала к любимому мужчине в одну из союзных республик на канале «Улица огоньков» показывает разницу в настройках. Какого быть чужой, находясь формально в своем родном Советском Союзе, читайте в статье.

— Посмотрим, — усмехнулась Галина Петровна и развернулась, чтобы уйти. На пороге она обернулась и добавила: — И вообще, Андрей, я тебя родила для себя. Ты должен жить со мной всю жизнь. Делать то, что я скажу. Досмотреть меня. И все заработанные деньги отдавать мне — я лучше знаю, как их тратить, не то, что твоя эта... Я помню тот день, когда впервые переступила порог его дома. Мне казалось, что я захожу в собственную сказку — молодой женщиной, которая наконец-то нашла своё счастье. Андрей держал меня за руку, его ладонь была тёплой и надёжной, и я чувствовала, как моё сердце колотится часто-часто. Мы приехали знакомиться с его мамой. — Ты только не волнуйся, — шепнул он мне на ухо, когда мы поднимались по лестнице старой хрущёвки. — Она просто немного... своенравная. Своенравная. Какое мягкое, почти ласковое слово. Если бы я знала тогда, что за монстра скрывает это благозвучное определение, возможно, развернулась бы и убежала сверкая пятками. Но любовь — плохой советчик, она застилает

Звонок раздался в девять утра. Я кормила Милану — дочка только-только проснулась, терла кулачками заспанные глаза и чмокала губами в поисках груди. На кухне уже подгорала яичница, которую я попросила Максима дожарить, пока я займусь ребенком. Старший, Артем, никак не мог найти второй носок и орал из своей комнаты так, будто мир рушился. — Алле, — я зажала телефон плечом, одной рукой придерживая Милану, другой пытаясь поправить сползающую лямку ночнушки. — Здравствуйте, это Елена. — голос был вкрадчивым, с ноткой фальшивой сладости. — Я звоню насчет Максима. Я замерла. Милана завозилась, захныкала, потому что почувствовала моё напряжение — мое тело мгновенно отреагировало на внезапный стресс. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок, и там забилось болезненно - часто. — Слушаю вас, — сказала я ровным тоном, хотя внутри все оборвалось от дурного предчувствия. — Понимаете, ээээ.... как бы это помягче выразиться. Я молчала, ожидая что будет дальше. — Ээээ... дело вот в чём: мы с Макси

Весной 1908 года в деревне Верхние Липки о женитьбе Петра Егорова говорила все, кому не лень. И не потому, что свадьба была знатной, всё как у всех — пироги с щукой ставили, брагу пили, гармошка надрывно играла до утра, плясали до упаду, хороводы водили — а потому, что все диву давались: как такой жених, как Пётр, на такой невесте, как Аграфена, остановил свой выбор? Пётр слыл парнем видным, хватким, додельным. Высокий, плечистый, с жесткой чёрной бородой, которую вечно почесывал, что-то обдумывая. К двадцати семи годам поставил избу добрую, тройку лошадей держал, сбрую серебрил по праздникам. Аграфена же была девушкой неприметной — не то чтобы некрасивой, но какой-то… слишком обычной. Волосы русые, заплетенные в тугую косу, лицо в веснушках, а главное — очень уж была Агрофена нерасторопная. Все её движения напоминали грустный хоровод по кругу с медленными, плавными движениями: шагнет — и пауза, руку поднимет — и задумается. — Ты зачем её взял-то? — спросил как-то кум Егор, сразу посл

Отца я всегда считал человеком без прошлого. Ни одной фотографии до свадьбы с мамой, ни одной байки про «как мы в детстве». Мама отмахивалась: «Он сирота, Костик, не береди душу». Я и не бередил. В конце концов, какая разница, если отец всю жизнь был надёжным, любящим и тихим? Мне было сорок девять, когда его положили в больницу с обширным инфарктом. Врачи разводили руками, а я дежурил у койки, чувствуя себя маленьким перепуганным мальчишкой. В ту предпоследнюю ночь отец вдруг приоткрыл глаза — мутные, но цепкие — и слабо пошевелил пальцами, подзывая меня. — Костик… наклонись. Я должен рассказать тебе кое-что. Всю правду. Я сел на край кровати, взял его сухую горячую ладонь. И услышал историю, которая перевернула мою душу. ***** Отец родился не сиротой. Он родился в аду. Мать пила в чёрную, сколько он помнил, отец бил обоих, пока однажды просто не исчез в неизвестном направлении. Мальчик рос на окраине, в бараке, вечно голодный и затравленный. Соседи шушукались: «Яблочко от яблоньки,

В сорок пять лет судьба сделала мне царский подарок — Олега. Спокойного, надежного мужчину, работающего ветеринаром в небольшом поселке. Когда он сделал предложение, я, не раздумывая, сдала свою квартиру и переехала в его загородный дом — дышать соснами и быть просто счастливой. — Предупреждаю, тут, кроме меня живёт рыжий наглец, — улыбнулся Олег в первый же вечер, кивая на пушистого кота на подоконнике. —Ты же кошатница, поэтому надеюсь, что вы подружитесь. Я сразу влюбилась в эту морду. Кот был роскошный, с белой манишкой на груди, напоминающей звезду, и характерным заломом на кончике хвоста. «Такого ни с кем не перепутаешь, — подумала я тогда, погладив его. — Будем знакомы, рыжий красавчик». Как в воду глядела. Рыжик стал моей отдушиной. Муж сутками пропадал на работе, а мы с котом коротали осенние вечера вдвоем. Он был тактильным, утыкался носом в ладонь и убаюкивал мурчанием. Идиллия рухнула внезапно. Утром я заметила, что кот осунулся. Шерсть, еще вчера блестевшая червонным золот