Мысли юриста

Погода в этом году установилась такая, что даже самые заядлые любители уличных посиделок, а именно таковыми являлись две соседки по лестничной клетке, Эльвира Павловна и Роза Марковна, вынуждены были перенести центр культурной жизни в помещение. На скамейке у подъезда сидеть было решительно невозможно: ветер задувал под пальто, сырость проникала в кости, а дождь барабанил по козырьку с настойчивостью квартирного вора. — Природа нынче балуется, — констатировала Эльвира Павловна, разливая чай в красивые фарфоровые кружечки. — Атмосфера шалит. Вчера я выглянула в окно — и что же я увидела? Голубя, который сидел на проводе и, по-моему, плакал от такой непогоды. — Это не голубь плакал, — возразила Роза Марковна, вооружаясь вазочкой с абрикосовым вареньем. — Это ты плакала, Эля, потому что у тебя рассада померзла. А голубь просто имел наглый вид. Они, голуби эти, всегда имеют наглый вид, когда им холодно. Пролетариат пернатый. — Не скажи, Роза. Голубь был интеллигентный, с рефлексией. Но дел

Поговорили. Он говорил, что хочет видеть, как растут дети. Она говорила, что ей так легче. Он говорил, что это не семья. Она говорила, что семья — это не только совместное проживание. Они поругались по-настоящему, словами, которые ранят. Вероника Львовна вернулась домой. Недовольная, но вернулась. Через полгода она тихо собрала вещи и опять поехала к маме. — Так полегче, — сказала она. — И за няню платить не надо. Стас ездил часто. Он сердился, хотел видеть, как растут дети, хотел быть частью их жизни, не гостем, не спонсором, не голосом в трубке. Но Веронике было хорошо с мамой. Тогда Стас поставил условия. — Или ты возвращаешься, или мы разводимся. Младшей второй год, а я ее вижу набегами. Так нельзя. Вероника Львовна только посмеялась. — Стас, у нас же дети, не разведёмся. Она сказала это так, как говорят о вещах, которые само собой разумеются. Дети — это якорь, который держит корабль на месте, даже если корабль хочет уплыть. Он подал на развод, сфотографировал на сайте суда факт пр

Мама Вероники Львовны, Анна Петровна, была женщиной, которая видела всё и говорила об этом ровно столько, сколько нужно, чтобы это не выглядело вмешательством. — Он приедет? — спрашивала она, ставя перед дочерью тарелку с супом. — Через две недели. — Две недели — это долго. — У него работа. — У всех работа. — Мама, не начинай. — Я не начинаю, просто говорю. Муж и жена должны быть вместе. Или вы тут в месте, или вместе там. Телефон зазвонил в тот момент, когда Станислав Игнатьевич заканчивал важный разговор с клиентом. — Извините, — сказал Станислав Игнатьевич, глянув на экран, — жена звонит. Клиент понимающе кивнул. Жёны звонят в самый неподходящий момент — это закон природы, который никто не отменял и не собирался отменять. — Да, — сказал Станислав Игнатьевич в трубку. Но это была не Вероника Львовна, теща Анна Петровна. — Стас, Вероника в роддоме, — сказала она без предисловий. — Как в роддоме? Сейчас? У неё же срок через две недели. — Ребёнок не спрашивал про срок. Приезжай. Станисл

Поженились они, когда обоим было под двадцать пять — возраст, в котором одни уже разводятся, а другие только начинают задумываться о том, что неплохо бы обзавестись второй половинкой, чтобы было кому подать стакан воды в старости. Он - Станислав Игнатьевич Пыжиков: нос у него был прямой, лоб высокий, а взгляд устремлённый. Куда именно устремлённый, Станислав Игнатьевич и сам не всегда понимал, но устремлённость эта производила на окружающих должное впечатление, особенно на тех, кто не имел собственного взгляда. Она - Вероника Львовна Кузнецова, умела молчать так, что молчание это было красноречивее иных речей. И когда она молчала, Станислав Игнатьевич почему-то начинал говорить много, горячо и не всегда по делу. — Я хочу семью, — сказал он ей на третьем свидании, когда они сидели в кафе, где официантка смотрела на них с той снисходительной усталостью, с какой смотрят на всех, кто ещё верит в серьёзные разговоры за чашкой кофе. — Какую семью? — уточнила Вероника Львовна, помешивая ложко