Анна Гостева

— Придержи, Ксень, я подтяну. Мирон сунул ей вожжи и слез в колею. Гнедой переступил, мотнул мордой, и Ксения намотала ремень на кулак. От реки шёл туман, низом белый, а поверху уже золотой: солнце вышло на дорогу раньше их. Смородово лежало внизу, за поворотом, и в тумане от него виднелись одни трубы. Мирон присел у подпруги, поплевал на ладони и подобрал чересседельник на два пальца короче. В подводе лежали два мешка мела, куль соли-лизунца и её тетрадь в чёрной клеёнке, перетянутая резинкой от банки. — Мел-то на что тебе третий раз за осень? — спросил Мирон, забираясь обратно. — Стены белить. — Белили уже. — Побелим ещё. Он спорить не стал. Подвода тронулась, мешки съехали к заднику, Ксения придержала их коленом. За выгоном пошла стерня, по стерне лежала изморозь, и там, где солнце достало, она сходила пятнами. У поворота на гумно стояла копна, обмётанная сверху инеем, и от неё несло тёплой прелью. Мирон правил одной рукой, а другой отрывал от края копны клочья и мял их в пальцах. —

Печать разболталась в колодке, и Валентина подбила её клинышком. Приложила к обрывку газеты, посмотрела на свет: оттиск лёг чисто, все буквы вышли. Она отложила молоток на подоконник и придвинула стопку писем. Ты тут приезжая. часть 1 Почта в Собольково стояла на выезде, в половине бывшей пожарной избы. Комната была холодная до середины мая, с одним окном на дорогу, и в ней помещались стол, весы, шкаф с ячейками и посылочный ящик, обитый по углам жестью. Валентина работала тут с осени. Ей отдали разнос, подписку и переводы, а старая Афанасьевна дохаживала своё на приёмке и всё порывалась учить, хотя учить было уже нечему. — Валь, Тереховым газеты сколько нынче? — крикнула Афанасьевна из-за шкафа. — Две. И журнал. — Журнал не пришёл. — Значит, две. Она сложила письма по улицам, перетянула резинкой, надела через плечо сумку. Сумка была казённая, брезентовая, с латунной пряжкой, и за зиму она вытерлась о ватник до блеска. Дорога подсохла третий день. Вода с полей сошла в канавы и стояла

Валентина вынула из машинки шпульку и продула её. Нитка сошла с зубца, легла ровно, и строчка опять пошла куда надо. Платье Зои Клюевой лежало на коленях изнанкой вверх, подол намётан был крупно, на живую нитку, и пройти его следовало дважды. Вёдро стояло вторую неделю. Окошко боковушки выходило в глухую стену сарая, к полудню тут делалось душно, и она работала при открытой двери, чтобы тянуло из горницы. Машинку Валентина привезла с собой — «Тулу» с облезлой позолотой по чёрному лаку. Машинка стояла на сундуке, и это была единственная вещь в доме, которой никто, кроме неё, не касался. — Валь. — Настасья заглянула, не переступая порога. — Мать велела огурцы обобрать, пока не пожелтели. — Оберу. — Она сейчас велела. Валентина заправила конец нитки, отложила платье и пошла в огород. Огурцы взялись за ночь, крепкие, в мелких пупырышках, и она набрала полкорзины, отводя плети ладонью. Настасья стояла у края грядки и смотрела. Руки держала под фартуком. — Зойке шьёшь? — Зойке. — К Казанской

К рассвету метель улеглась, и Ксения пришла на ферму затемно, первой. Фонарь она повесила на гвоздь у входа, стянула рукавицы и взялась за скребок. Лёд в корытах за ночь встал в палец, и брать его надо было с краю, наискось, иначе скребок съезжал и бил по железу впустую. Она отбила первое корыто, второе и на третьем согрелась. За стеной топтались и вздыхали коровы. Из дальнего прохода тянуло тёплым, и в этом тепле стоял пар. Мальца не вписали. часть 1 Январь сорок третьего стоял в Лутошках сухой и ясный, без оттепелей, и лёд нарастал каждую ночь одинаково, сколько его ни бей. Дуня пришла, когда Ксения кончала четвёртое, встала рядом и стала смотреть. — Лавка на замке, — сказала она. Ксения выпрямилась. — С утра. Бабы стоят, а Устиньи нет. И висит замок не её, а конторский, большой. Скребок скрёб дальше, и белая крошка отлетала на солому. — Говорят, из района приехал, — сказала Дуня. — С вечера приехал, ночевал у Никанора Ильича. Утром пошли в лавку вдвоём, и ключи Устинья отдала им п

Сани с фермы свернули к пелагеину двору и встали, не доехав до ворот. Возчик сбросил через грядку три навильника соломы, крикнул в мороз что-то невнятное и тронул дальше, к нижнему концу. Ксения стояла на крыльце с голиком и обметала со ступеней ночную порошу, сверху вниз, ступень за ступенью. Мороз держался звонкий, без ветра, и снег под голиком не летел, а скрипел и слёживался в валик у нижней приступки. Митя сидел в сенях на ларе, в самом холоде, и держал кружку обеими руками. Кружка была эмалированная, синяя, с чёрной щербиной у ручки, и это было единственное, что он привёз с собой. Он не выпускал её даже пустой. — Шёл бы в тепло, — сказала Ксения, не оборачиваясь. Мальчик подобрал ноги под себя и не ответил. Она домела крыльцо, поставила голик за дверь, обхватила соломенный навильник и поволокла его к хлеву. Солома снизу отсырела, сверху смёрзлась и ломалась в руках со стеклянным звуком. Пелагея Фоминична выглянула из горницы, посмотрела на солому, потом на Ксению, потом на мальчи

— Фельдшерица, погоди! — окликнули её сзади, и Римма остановилась посреди зимника, перехватив узел с бельём в другую руку. Ефрем Ляпин догонял её на санях. Он вёз сено, воз был увязан плохо, с боков торчали клочья, и сзади за санями тянулся редкий след. — Садись. Она села на край, поставила узел между колен и взялась за верёвку. Мороз стоял тихий, без ветра, снег под полозьями не хрустел, а сипел, и от лошади шёл пар. Ехали молча версту. Ее звали, не пошла. часть 1 В узле у неё было бельё Поляковой — простыни и рубаха, которые она забрала стирать себе, потому что в избе у Поляковых воду греют в одном чугуне и стирать роженице нечем. За трое суток она сходила в Гнездилово четыре раза, последний — в четверг ночью, и вернулась оттуда утром, отработав приём стоя. Мороз держался с Николы. Земля под снегом взялась намертво, и от этого дорога стала лучше, чем была всю осень. — Полякова родила? — спросил Ефрем. — В четверг. Мальчик. — Живой? — Живой. Ефрем помолчал, тронул вожжами и сказал,

Печь в медпункте выстыла за ночь, и Римма растопила её щепой, набранной с вечера под навесом. Щепа была сосновая, сухая, она бралась с одной спички и горела быстро и без толку, а настоящих дров в дровянике оставалось два ряда у стены. Она поставила на плиту ведро с водой, сдвинула заслонку и села на табурет, не снимая пальто. За окном стояло серое утро, дальний конец деревни ещё не проступил, и Синцово начиналось от медпункта тремя избами и обрывалось в туман. К девяти пришла Стефанида Осиповна, села к столу, развязала платок и стала считать в тетради выданное за неделю. Тетрадь она вела сама, тридцать лет одним почерком, и почерк этот в деревне знали лучше, чем её лицо. — Холодно у тебя. — Дрова кончаются, — сказала Римма. — Я третий раз прошу. — Ты не проси, — Стефанида Осиповна перевернула страницу. — Ты не проси, а спрашивай, когда привезут. Просят нищие. В десять пришла Фёкла Ильинична с рукой: обварила кипятком у печи, кожа сошла с двух пальцев. Римма промыла, наложила мазь, заби

Коробок Нина нащупала не сразу — он съехал за край стола, к самой стене. Спичка взялась с третьего раза. Огонь поднялся в стекле, качнулся и встал ровно, и в жёлтом круге проступили дощатая переборка, гвоздь с полотенцем, стопка тетрадей и чернильница поверх неё. Чернила загустели. Нина подышала на пузырёк, покатала его в ладонях, придвинула к лампе. За переборкой скрипнула половица, потом другая: хозяйка ходила от печи в горницу и обратно, и по шагам слышно было, что несёт она что-то тяжёлое в обеих руках. Пальто Нина накинула поверх кофты, села боком к столу, открыла верхнюю тетрадь. Восемь работ проверила, на девятой перо оставило не букву, а царапину. Она отложила ручку и подула в кулак. В горнице стукнула вьюшка. Потянуло тёплым, сухим духом протопленной кирпичной печи — в боковушку он доходил одним запахом и больше ничем. — Марфа Гурьевна, вы горницу топите? — Просушиваю, — отозвались с той стороны не сразу. — Она у меня отсыревшая стоит. Год не жили — вот и тянет из углов. Полов

Лида отворила чужую калитку плечом и внесла во двор охапку горбыля. Горбыль был сырой, с корой, и она сложила его у поленницы комлями в одну сторону, ровно, как кладут то, чему заранее нашли применение. Стояли первые числа октября шестьдесят третьего, тепло держалось, и на грядках у забора ещё зеленела отава. Клавдия колола у сарая. Она ставила чурбак, примерялась и била коротко, без замаха, и половинки отваливались сами. Снимок вышел не тот. часть 1 — Это чего? — С пилорамы. Мне за старую доску отдали, а мне некуда. — Некуда, — сказала Клавдия и поставила новый чурбак. Двор у неё был чистый, метённый, с дорожкой из плах от крыльца до сарая, и плахи лежали ровно, гвозди утоплены. У крыльца стояла кадушка, в кадушке мокли яблоки, и пахло от них кисло и хорошо. Лида постояла, потом взяла из-под навеса грабли и стала сгребать щепу в кучу, потому что стоять без дела во дворе было нельзя. — Брось, — сказала Клавдия. — Сама сгребу. — Мне не тяжело. Кошка вышла из-под крыльца, потянулась и

Молоковоз пришёл под слив раньше времени, и Лида вынесла флягу навстречу, придерживая крышку локтем. Фляга шла тяжело, у весов молоко плеснуло под ободок и потекло по железу ей на рукав. Шофёр мотора не глушил. Он сидел на подножке, грел ладони о кружку и смотрел, как она ставит флягу на весы и ждёт, пока успокоится стрелка. — Рано ты нынче. — В район велено к десяти, — сказал шофёр. — С газеты приехали, по фермам их повезут. Лида отнесла флягу к машине, вернулась и вынесла вторую. Утро стояло сухое и светлое, по стеклу молочной ползло солнце, в проходе пахло соломой и мокрым цементом. Третья группа стояла в дальнем ряду, у самых ворот, где зимой тянет понизу. На каждом стойле висела фанерка с кличкой, писанная химическим карандашом, и в углу фанерки стоял номер группы. Малина. Голубка. Сирень. Верба. Ветка. Фанерки Лида перевесила в мае сама: старые за зиму размокли и покоробились, и она писала новые дома, за столом, послюнив карандаш. Аркадий гнал скребком навоз от канавки к воротам,