Хроники несказанного

В начале 1945 года, когда война близилась к концу и её исход был предопределён, Красная Армия уверенно и победоносно выполняла освободительную миссию в центре Европы и на Балканах. Наши войска продвигались, освобождая одну страну за другой. Завершались последние бои, а в штабах уже готовились к решающему штурму Берлина. Страна начинала перестраиваться на мирный лад. Из тыловых частей нестроевой службы работников просвещения постепенно переводили в гражданский статус. Многих направляли на педагогическую работу — учить детей, восстанавливать школы, передавать знания и опыт новому поколению. Поколению, способному за короткое время залечить раны, нанесённые войной и в огромных масштабах и темпах снова строить коммунизм, теперь уже не в одной нашей стране, а по всему миру. В четырнадцати государствах, образовавших мировую социалистическую систему в итоге победы над немецким фашизмом и японским милитаризмом. В феврале 1945-го, приказом по Приволжскому военному округу я был демобилизован из К

Видя как Иван катится по наклонной, старший брат Фёдор Лукьянович забеспокоился всерьёз. Он понимал: если так пойдёт дальше, он и вовсе сойдёт с ума. И тогда Фёдор решился на отчаянный шаг — женить брата. Выбор пал на Машку Мелешкину из соседнего Суслова. Девушка выросла в сиротстве в няньках да дом.работницах. С малых лет она жила у своего дяди — Степана Филиповича Шиханова, зажиточного крестьянина, кулака, которого в селе все звали просто Шихан. Тот держал её при себе, заставлял работать по дому, но кормил и одевал — не без расчёта, конечно: лишние руки в хозяйстве никогда не помешают. Когда начались коллективизация и раскулачивание, в 1929-1930г.г., Шиханова сослали в отдалённый район Средней Азии. Там, вдали от глаз властей, и дожил свой век крепкий, упрямый кулак-мироед Шихан. Однажды Фёдор, набравшись смелости, отправился к Шихану. Встреча произошла не без вина: оба выпили, разговорились. Сперва вспоминали прошлое, потом перешли к делам. Шихан, глядя прямо в глаза Фёдору, в пьяно

А в это время в духовном мире Ивана Лукьяновича назревал перелом. Возможно, он начался после той первой неудачи с Пензенской Дунькой, а может, виной тому стала ватага батраков, с которой он связался. Иван стал курить, ругаться матом, ночь напролёт проводил за игрой в карты. Во главе разбушевавшихся молодых парней, которые всё чаще нарушали покой села, стоял убеждённый холостяк, годами старше остальных парней на добрый десяток лет, и потому к его слову прислушивались. Звали его Санька Краснощёков. Жил он в землянке, которую превратил в притон. Сюда-то и стекалась молодёжь вечерами: курили, пили и играли в карты. Игра эта, азартная и рискованная, преследовалась советскими законами. Потому конспираторы уходили «в подполье», собирались тайком, в укромных местах: в банях, под столом у Краснощёкова при свете коптящего огонька. Молодёжь тех лет была суеверна. Верили в дьявола, нечистую силу, что может явиться в час полуночный. Два случая, случившихся поздней ночью, в заполуночное время, когда

Иван Лукьянович родился в 1903 году, в мире, который ещё жил по старым законам царского времени. Когда летом 1918 года умер наш отец, Лукьян Парменович, Ивану было всего 15 лет. Фёдора, старшего из сыновей, забрали на Первый мировую и в юном возрасте на плечи Ивана легла вся тяжесть ответственности за семью. Он стал основным кормильцем. В те годы страна бурлила: революция, гражданская война, голод. В семнадцатилетнем возрасте Иван был первым лицом в нашей семье в трудном деле эвакуации на Правый берег Волги. В самые тяжёлые дни, когда на левом берегу Волги голод косил людей направо и налево, наша семья перебралась на правобережье — в Пензенскую губернию. В селе Алексеевка Пензенской губернии в первую же зиму (1920-1921 гг.) под давлением суровой необходимости в семнадцатилетнем возрасте Иван женился. Не по большой любви, а скорее по большой нужде – чтобы семье дали крышу над головой. Время было суровое: гражданская война, разруха, голод, чужое место: ни кола, ни двора. Его «избранницей

На третий день кровавой бойни под Воронежем нам прислали подкрепление. Это были уроженцы Средней Азии, в основном узбеки — молодые парни, почти мальчишки, с широкими скулами и тёмными глазами, в непривычной для них полевой солдатской форме. Среди них — сплошь новобранцы, прошедшие лишь краткие курсы обучения. Им едва успели показать, как заряжать винтовку, — и сразу бросили в самое пекло, туда, где земля содрогалась от взрывов, а воздух был пропитан смертью. Они оказались не готовы к войне ни физически, ни морально, ни интеллектуально, потому, что мир, в котором они выросли, жил по иным законам. Для них родство, община, долг перед своим — были не просто словами, а самой сутью жизни. Стоило одному из них получить ранение или пасть на поле боя, как остальные, забыв об опасности, сбегались к нему. Они склонялись над раненым или убитым, обнимали его, что‑то тихо пели на своём языке — древние песни утешения и прощания. Их голоса, непривычные для нашего уха, звучали над полем боя, словно зов

Уже после войны от кого‑то я слышал, что в народе бытует мнение: мол, войну выиграли штрафники. На собственном опыте могу сказать, что это не так. Среди этих людей попадались самые разные. В моём минбате было трое заключённых, отправленных на передовую прямо из мест лишения свободы. Один из них был огромного роста — мощный, здоровенный детина. Я его всегда выделял среди остальных, считал своей опорой и помощником. Этот невероятный парень, словно пушинку, таскал тяжеленную плиту от 82‑миллиметрового миномёта. Но в первом же бою, когда мы лицом к лицу в окопах столкнулись с врагом, стоило только стихнуть разрывам снарядов, и мы увидели бегущих к нам немцев и движущиеся танки, этот гигант бросил винтовку, поднял руки и пошёл сдаваться. Увидев эту картину, я онемел, буквально впал в ступор. Не имея опыта действий в такой ситуации, я не знал, как поступить. Я высунул голову из окопа и смотрел на его удаляющуюся фигуру с поднятыми руками. Вдруг я услышал чей‑то ожесточённый крик, который выв

Добравшись до гарнизона и сутки отдохнув, я приступил к своим обязанностям военкома миномётного батальона. Приняли меня командиры дружелюбно и понимающе. Среди них были: старший лейтенант Романенко, участник боёв под Москвой, кадровый офицер-дальневосточник капитан Подольский, командир 1-го стрелкового батальона, командир полковой батареи 76-мм орудий Горлицын Сергей, инженер, свердловчанин. Программа военной подготовки оказалась насыщенной. Нам предстояло обучить уплотненный контингент из переменного состава — людей разных судеб, характеров, опыта. Среди них было немало из мест заключения по статье 74 (хулиганство). Командир полка – майор Симонов, комиссар – старший политрук Манакин, герой Советского Союза, участник войны с белофинами (1939-1940г.г) лично провели погарнизонные ночные занятия, полковые учения. В середине марта 1942 мы должны были завершить всю военную подготовку и отправиться на фронт. Закончилась наша учёба двухсуточными дивизионными учениями максимально приближёнными

Мы участвовали в ликвидации вражеских десантов в районе Марьино, а каждый день приносил вести о новых стычках, каждый вечер небо озарялось отблесками пожаров. Артиллерийская канонада, пожар войны сжимал кольцо. Харьковское училище, расположенное неподалёку от нас, получило срочный приказ вооружиться и готовиться к передислокации. Тёмной августовской ночью их бросили на передовую. Вскоре и мы услышали приказ: — Боевая тревога! Построиться! — прогремел голос командира в предрассветной тишине. В спешке мы собирали личные вещи, проверяли оружие — теперь уже не учебное, а настоящее. Быстрым маршем нас повели к станции Рыльск. На станции нас ждали товарные вагоны с литерой «А». Мы загрузились в них, и эшелон медленно тронулся в сторону Курска. Август выдался знойным, но в душном вагоне было ещё жарче. Сквозь щели пробивались лучи солнца, а мы делились скудными припасами и пытались шутить, чтобы заглушить тревогу. Из Курска эшелон двинулся дальше на восток и, спустя несколько часов пути, оста

Марьино открылось перед нами как настоящий военный гарнизон — не деревня, а крепость. У ворот уже стояли дежурные взвода, выставив караул. Солдаты в гимнастёрках, с винтовками на плече, смотрели на нас настороженно, но без враждебности. Они вызвали начальника караула. Из-за угла штаба вышел офицер. Стройный, подтянутый, в начищенных сапогах. Это был младший лейтенант. Он подошёл к нашему строю, вскинул руку к козырьку и чётко, по уставу, представился: — Младший лейтенант Рыльков! Старший нашей группы, Соловьёв, ответил тем же приветствием, затем отдал рапорт, голос его звучал твёрдо: — Группа прибыла для прохождения дальнейшей службы! Рыльков кивнул, окинул нас быстрым взглядом — будто оценивал каждого. Потом развернулся и жестом приказал следовать за ним. Мы двинулись за лейтенантом по территории гарнизона. Вокруг кипела военная жизнь: чистили оружие у казармы, таскали ящики с боеприпасами, вдалеке слышались команды на строевой подготовке. Лейтенант выполнил свою обязанность. Он отвёл

Двое суток мы провели в пути. Пересадки, ожидания, новые поезда. Вагоны тесные, душные, набитые людьми до отказа. Наконец добрались до Курска. Нас разместили в небольшой комнате для военных. Люди стояли, сидели, дремали в самых неудобных позах — места не было, чтобы устроиться поудобнее. Вокзал и привокзальная площадь забиты людьми — военными в выцветших гимнастёрках, беженцами с узлами и чемоданами, женщинами с детьми. Все куда-то шли, спешили, суетились. Такая же картина, как и в других городах: война гнала людей с родных мест, собирала их у вокзалов, бросала в поезда, уходящие на восток. Я остановился, вдохнул горячий июльский воздух. Где-то там, далеко, был Фёдор. Где-то сражались те, что первыми приняли бой. И где-то впереди ждала нас всех — победа. Мы не знали, сколько ещё будет потерь, сколько дорог и боёв. Но знали главное: мы должны выстоять. Ради тех, кто уже не вернётся, ради тех, кто ждёт дома, ради будущего, которое мы обязаны отстоять. Из Курска наш литер двигался дальше