Хроники несказанного

Когда Сапог был ещё жив, Адмиралтейская ОПГ держала центр — от Сенной до Садовой, от Никольского до Мойки. Сапог был из тех, кто не повышал голос. Не нуждался. Заходил в коммерческую палатку, хлопал торгаша по плечу, улыбался — и торговец сам понимал, что с этого дня работает на него. Так просто. Без «вежливых» угроз, без пальцев веером. Один только взгляд — и всё. Его убили в октябре. Выстрел из снайперской винтовки с соседнего дома, когда Сапог выходил из ресторана оборвал его жизнь. И всё. Сапог лежал на асфальте, а вместе с ним рухнула вся система, которую он строил шесть лет. После его смерти началось то, что в Питере называют «передел». Не тихий, за столом с коньяком, а кровавый — с очередями из «кедров» и трупами в багажниках. Выборгские, которые раньше паслись на севере — от Парнаса до Сертолово — почуяли слабину и двинули к центру. Кингисеппские, которые держали порты и наркотрафик через финскую границу, тоже облизывались на адмиралтейские территории. И те, и другие, и третьи

Ресторан «Квадрига» на Малой Садовой сверкал, как перстень на руке покойника — дорого и не к добру. Виктор Аркадьевич Сапожников, известный в определённых кругах как Сапог, сидел в банкетном зале, отделанном тёмным орехом и бордовым бархатом. Серый костюм с шелковым отливом сидел на его массивном теле так, как сидит обшивка на броневике — плотно, с намёком на то, что внутри что-то гораздо более серьёзное, чем кажется снаружи. Золотая печатка тускло поблёскивала на мизинце. Сапог ел свиную вырезку под брусничным соусом, запивал «Бароло» из бокала. Сапогу было сорок два. Десять из них он контролировал рынок на Сенной, таксопарк в Купчино и два автосервиса на Обводном. Он не был человеком, который стрелял первым. Он был человеком, после которого стреляли другие. За соседним столом, спиной к стене, ужинали два охранника — Ваха и Кусок. Ваха, чечен по отцу и русский по матери, имел лицо, будто высеченное из грубого камня, и реакцию скорпиона. Кусок, бывший борец-классик, весил сто двадцат

«Квартирный вопрос» не мог тянуться вечно — сколько верёвочка ни вейся, а конец у неё один. Егоровна, баба с характером, вцепилась в драгоценную жилплощадь в престижном районе мёртвой хваткой. Она билась за неё, будто в шлеме и латах, — но толку? Мнимые "родственники", кредиторы, да ещё и братки — все уже прописались в хате и выходить не собирались. — Ну что, бабуля, — ухмылялся один из «наследников», развалившись на диване, — пора делиться. Ты тут одна, а нас — толпа. Закон, он на нашей стороне. — Закон, говоришь? — шипела Егоровна. — Да я вас всех по судам затаскаю! Но суды и приставы сделали своё дело совершенно в другую сторону. Армада наследников и кредиторов надавила, как надо, — и семейство Мыша вынудили съехать. От элитного жилья после вычета всех долгов осталась жалкая сумма — 7000 долларов, ещё до деноминации рубля. Деньги эти Егоровна, по своей доверчивости, отдала на хранение бывшему мужу — отцу Мыша. Тот крутился в одной из городских бандитских бригад и казался надёжным ва

Распахнутые для отбросов и уголовников двери хаты-притона Мыша кончились тем, чем и должны были закономерно кончиться: квартиру его ограбили. Вынесли всё мало‑мальски ценное. Но главным ударом стал пропавший видеомагнитофон Егоровны, матеры Лёвки — любимый, чуть ли не священный. Когда Егоровна обнаружила пропажу, она застыла посреди комнаты, побледнела и вдруг осела на стул, будто из неё выдернули стержень. — Видак… — прошептала она, и голос её дрогнул. — Мой видак… Для Егоровны этот видеомагнитофон был чем‑то бо́льшим, чем просто техника. Он являлся олицетворением благосостояния, символом благополучия, почти святыней. Святой Грааль её мечты, мираж счастливой безбедной жизни, окно в мир, где она — не просто мать сомнительного Мыша, а дама с достатком, с положением. Надо сказать, что и стоил он по тем временам как машина. Мышь, хмуро оглядывая опустошённую комнату, процедил: — Ну что, ма, Киса, говорили тебе — не надо всех подряд впускать. Егоровна подняла на него глаза — в них была не

Сейчас, с тёплой ностальгией, можно вспоминать 90-е годы — когда девушки голосовали на дороге. Никаких сотовых, никакого такси по звонку, никаких интернетов — ничего этого не было и в помине. То было не просто золотое время — бриллиантовое. Особенно для молодых и одиноких волков, вольных стрелков, тех, кто знал цену свободе и умел ловить момент. Каждый день перед особами женского пола всех званий и мастей вставал один и тот же риторический вопрос: терпеть ли давку в старом автобусе, переполненном, как банка с килькой, где окна не открываются, воздух пропитан перегаром мужиков, криками плачущих детей и едким запахом набитых авосек, а злые на весь мир тётки толкаются локтями, а кондуктор орёт так, будто лично ты виноват во всех бедах страны? Или… Или наступить на горло своей гордости и выйти на обочину. Поднять руку. Почувствовать себя одновременно и охотницей, и добычей. И тогда, как мухи на мёд, тут же слетятся машины. Водители — молодые, нетерпеливые — заранее высматривали «добычу». О

Саньку пришло на ум, что он слишком устал от женского общества — от их непостоянства, измен и капризов. В памяти всплыл последний вопиющий случай, который обесцветил все краски наступающей весны. Этот случай стал для Шурика собирательным образом всех девушек, с которыми он тогда общался, — гримасой того распутного времени. История та была очень интересная и поучительная, она являлась закономерным финалом, апогеем его тогдашних юношеских любовных похождений. Уже какое‑то время Александр, как будто что-то предчувствуя, всё больше тяготился встречами с женским полом, и ему гораздо большее удовольствие доставляло вечером попить пивка с друзьями в обществе своего закадычного друга Глеба — перманентного алкоголика, но очень весёлого и интеллигентного человека. Однажды, что‑то наплетя про мифические «дела» своей girlfriend, постепенно плотно влезшей в его жизнь, как клещ, как пиявка, он весело проводил время с друзьями, Глебом, Чипсом и Гусём, играя в «Sony PlayStation» под «Балтику». И вроде

Настало двадцать третье февраля 1990 года - всенародно любимый праздник Советской Армии и Военно-Морского Флота. В воздухе витал дух патриотизма, дешёвого шампанского и предчувствия чего‑то… неприличного. Александр, он же Шурик, гений импровизации и мастер соблазнения, «зафрахтовал» на два дня для праздничной вечеринки с элементами разврата квартиру своей бабушки — якобы для генеральной уборки. В качестве рабочей силы был мобилизован верный соратник — небезызвестный Глеб, человек с лицом ангела и душой авантюриста. Пара бравых молодцев явилась к пенсионерке с боевым настроем. Баба Маня, женщина с железной хваткой и острым языком, тут же взяла командование генеральной уборкой на себя. Она дала указание обеспечить уборку с помощью допотопного пылесоса «Тайфун 2М» — древнего монстра советской инженерии. После короткой прелюдии настало время пылесосить. Шурик, пыхтя от напряжения, пытался соединить шланг с корпусом пылесосущего агрегата. Перед ним зияли две загадочные дыры — словно врата в

Настал вечер. Солнце, медленно опускалось за крыши жёлтых бараков и пятиэтажек. Глеб, отоспавшись после ночных приключений, поплёлся на район — навестить Чипса, всё-таки как никак брательник. Путь его лежал мимо дома Мотора — ещё одного колоритного персонажа местных окрестностей, получившего прозвище за любовь ковыряться во всякого рода старых тачках. Мотор внешне был копией дяди Фёдора из мультика про «Простоквашино»: тот же рост, те же уши, то же выражение лица, будто он только что прочитал заметку про «вашего мальчика». Мотор жил на первом этаже старой хрущёвки, стены которой были испещрены граффити и следами времени. Работал он сторожем в хлебном магазине, который находился в том же доме. Правда, в сам хлебный такого «охранника» не пускали: он ютился в крошечном предбаннике, а сама булочная была от него, от греха подальше, закрыта на замок. В своей сторожке Мотор устроил что‑то вроде ежевечернего бордельеро. Компания сомнительных личностей собиралась у него в булочной каждый вечер:

На следующие выходные Санёк снова катил мимо оплота буржуйской власти в Питере — того самого пресловутого «Белого дома», о котором у него ещё с прошлого раза остались не самые приятные воспоминания. Днём местные стражи порядка расхаживали с видом героев: их неизменный наряд торчал перед въездом в областную Администрацию, будто на параде — руки по швам, фуражки набекрень, грудь колесом. Прямо хоть медаль вручай за стойкость у шлагбаума. Санёк, как водится, ехал не пристёгиваясь ремнём безопасности. И на то у него было целых два железных аргумента. Во‑первых, в те славные времена пристёгиваться считалось западло — почти что позорным пятном на репутации настоящего пацана. Все на районе засмеют. А во‑вторых, в его эксклюзивной тачке — старой зелёной «Ниве» — ремни имелись только сверху. Внизу же, где положено быть замку, зияла благородная пустота. Предыдущий хозяин машины явно эту опцию счёл излишеством. Шурик, когда кто‑то из пассажиров робко косился на болтающиеся лямки, с важным видом о

Питерская областная дума располагалась в масштабном, даже по меркам соцреализма, строении, в котором ранее располагался горисполком, где ровно такие же чиновники, как и в 90‑е, а потом и в двухтысячные, — только с другими названиями, партийными, — точно так же, прикрываясь нуждами населения, грели руки у государственной кормушки. Собственно, годы шли, а ничего не менялось, кроме вывески и цвета флагов на «Белом доме». Меняются название и форма, а суть остаётся неизменной. Впрочем, Саньку и его новой знакомой, которую он снял, гоняя по вечернему городу, было глубоко наплевать на все исторические вехи Ленинграда и Санкт-Петербурга. Путь к зданию Областного правительства они выбрали не из‑за какой‑то там политики — просто с этой точки открывался шикарный вид на Неву: река, местами заледеневшая, блестела, навевая романтическое настроение и создавая нужную в такой ситуации атмосферу. Ну, может, ещё одна причина имелась. В лихие девяностые караульный наряд милиции у «Белого дома» сматывался