Интересные истории

Я затянул последний болт, закрыл крышку моторного отсека. Проверил трос, натянулся нормально, стартер заработал. Заглушил мотор, выпрямился. — Что будем делать? — спросил я. — Ждём здесь или идём дальше? Крайнова не ответила сразу. Смотрела в сторону леса, туда, куда уходил след мотобуксировщика. Я видел, как она взвешивает варианты, просчитывает риски. Потом она посмотрела на меня. — Если останемся здесь, он уничтожит улики. Если уйдёт вглубь тайги, мы его потеряем. А если решит напасть, у него будет время подготовиться. Нет, ждать нельзя. Значит, идём. Идём, но осторожно. Он знает, что мы рядом. Будет готов. Я кивнул. Понимал риск, но другого выхода не было. Мы собрали вещи, загрузили рюкзаки на снегоходы. Я проверил ещё раз технику, залил полные баки из канистры. Крайнова зарядила рацию от портативной батареи. Перед выездом я ещё раз осмотрелся вокруг. Зимовье стояло тихое, заснеженное. Дым из трубы давно рассеялся. Никаких следов ночного гостя, кроме обрезанного троса. Выехали в во

Дрова в печке трещали ровно, как и должны были трещать сухие лиственничные чурки. Я подкинул еще два полена, прикрыл заслонку и вернулся к столу, где остывал чай. За окном темнело. В начале ноября темнеет рано, к четырем часам уже сумерки ползут от леса. Термометр за стеклом показывал минус 28. Нормально для этого времени, ничего особенного. Кордон стоял на высоком берегу Подкаменной Тунгуски, в 60 километрах от ближайшего посёлка. Добраться сюда можно было только на снегоходе зимой или на лодке летом, когда вода высокая. Дорог здесь не было и никогда не будет. Я жил тут один, по контракту с заповедником, уже десять лет. До этого пятнадцать лет водил баржи по Енисею и его притокам, знал каждую протоку, каждый перекат. Когда речное пароходство накрылось в начале 2000-х, пришлось искать что-то другое. Егерем стал почти случайно, но прижилось. Домик был небольшой: одна комната, печь, нары, стол, полки с консервами и крупами. Радиостанция на подоконнике, ружьё на стене, запас дров под наве

Дарья хрипела за спиной, но шла. Не останавливалась. Не просила передохнуть. Каньон повернул еще раз. Стены раздвинулись, и дно стало подниматься. Камни под ногами стали крупнее. Валун, обломки скал. Матвей почувствовал запах. Сырой, затхлый, с нотой прели. Осыпь. Где-то впереди. Старый обвал, перегородивший каньон лет, может, сто назад. Глыбы базальта, перемешанные с землей и гнилыми стволами деревьев. Он увидел ее. Темная масса, перегораживающая проход от стены до стены. Метров десять в высоту. Матвей подошел ближе, пощупал рукой. Камни. Крупные, плотно сидящие. Но между ними щели, уступы, зацепки. Лезть можно. Тяжело, но можно. — Лезь за мной, — сказал он. — Руки ставь туда, куда ставлю я. Ноги туда же. Не торопись. Он закинул карабин за спину и начал подъем. Камни были ледяные, пальцы скользили. Он подтягивался на руках, упирался коленями, искал выступы. Осколок в бедре вспыхнул болью, резкой, стреляющей. Матвей сцепил зубы и продолжил. Метр, два, три. На середине подъема его нога

Конец ноября. Восточная Сибирь. Верховье Бирюсы. До ближайшего жилого поселка 130 километров по замерзшей тайге. До его основной избы двое суток ходу на лыжах. Эта дальняя зимовка стояла в распадке между двумя сопками, и знали о ней единицы. Матвей построил ее сам семь лет назад, когда решил, что людей ему в жизни хватит. Бывший военный, два контракта, осколок в бедре и пустота внутри, которую не заполнишь ничем. Тайга стала его стеной от мира. Сорок шесть лет, ни семьи, ни привязанностей. Он ставил капканы, бил соболя и белку, сдавал шкурки заготовителю в Нижнеудинске дважды в год. Остальное время — тишина. Дым из трубы и скрип снега под лыжами. И вот эта тишина треснула. Женщина сидела все в том же углу. Она прижимала руку к груди и смотрела на него снизу вверх. Глаза темные, провалившиеся. Взгляд не просящий, не испуганный. Мертвый. Так смотрят люди, которым уже все равно, убьют их или нет. Матвей видел такой взгляд в Грозном, в девяносто пятом. Он прислонил карабин к стене, но в пр

Он сказал это просто, без театральности, как сообщают факт, который сам по себе достаточно тяжелый, чтобы не добавлять к нему интонацию. – Я их похоронил. Чуть в стороне от обломков, там, где ельник немного расступался и падал скудный дневной свет, стояли три креста. Ровные, аккуратные, из толстых еловых жердей, стянутых проволокой, не наспех, а крепко, на годы. На каждом кресте небольшая металлическая табличка, вырезанная из листа обшивки. Буквы выбиты ножом, глубоко, старательно. Андрей подошел к первому кресту и наклонился, читая. Фамилия. Имя. Отчество. Год рождения, судя по цифрам, человеку было тридцать четыре года. На двух других табличках похожие надписи, только года другие, моложе. – Документы нашел в планшете командира, – сказал Павел, стоя чуть позади. – Планшет кожаный, почти целый. Внутри все сохранилось. Андрей выпрямился. Три холмика, три креста. Ровные расстояния между ними, Павел мерил, это было видно. – Они лежали здесь шестьдесят лет, – сказал Павел. – Никто не искал

Листок с расписанием держался на одной кнопке, правый угол отклеился и чуть загнулся, как ухо у собаки. Андрей Соколов увидел его сразу, как вошел на базу, еще до того, как снял куртку, еще до того, как закурил. Имя Ершов П.В. В третьей строке сверху. Рейс «Северный», квадрат 17. Дата – два месяца назад. Листок никто не снял. Может, не заметили. Может, не решились. Андрей докурил первую сигарету у ангара, глядя не на листок, а на небо. Облачность средняя, ветер слабый, северо-западный. Летная погода. Потом все-таки посмотрел на доску еще раз и отвернулся. Листок остался на месте. Ангар просыпался медленно. Сначала заскрипели ворота, их надо было давно смазать, это знали все, но никто не смазывал, потому что скрип стал чем-то вроде утреннего будильника для всей базы. Потом зафыркал компрессор в дальнем конце. Потом появился Степаныч в своей вечной куртке, застегнутой не на ту пуговицу, с тряпкой в кулаке, которую он носил как талисман. – Северный твой? – спросил он, не глядя на Андрея,

Дежурный поставил перед ним стакан в подстаканнике, советском, алюминиевом, с узором из ромбиков. Чай был горячим и абсолютно безвкусным. Дмитрий подержал стакан в руках, металл обжигал ладони, и поставил обратно. Он сидел три минуты. Потом встал. Коридор был достаточно длинным, чтобы в нем было несколько дверей и несколько человек. Молодая женщина с папкой шла от одной двери к другой. Двое мужчин стояли у окна и негромко разговаривали, дежурный что-то писал за стойкой. Обычный рабочий день в районном отделе. Ничего особенного. — Я хочу сообщить об убийстве, — сказал Дмитрий. Он сказал это не тихо и не кричал, просто произнес нормальным голосом, достаточно громко, чтобы в коридоре его услышали все. Женщина с папкой остановилась. Двое у окна повернули головы. Дежурный поднял взгляд. — Пять лет назад в лесу был убит лесник Сергей Павлович Гробов, — продолжил Дмитрий. — Мой отец. Тело спрятали. Я знаю примерное место, третий кордон, поляна в сорока минутах ходьбы от заброшенной дороги. Та

Сапог хрустнул по первому льду на лужах, тонкому, как аптечное стекло, и Дмитрий Гробов остановился. Не потому что испугался. Просто в лесу он всегда останавливался, когда что-то хрустело не так. Сорок лет. Из них двадцать два — с ружьем на плече вдоль этих троп. Лес под Сумбаровкой он знал так, как городской человек знает маршрут от дивана до холодильника: не думая, не глядя, в полной темноте. Знал, где весной размывает низину у второго кордона. Знал, какая сосна скрипит при северном ветре, так, будто кто-то точит нож. Знал запах этого места в октябре: прелые листья, мокрая кора и где-то на краю горьковатый дым чужого костра. Дым он почуял еще минут десять назад. Списал на охотников из района: приезжают иногда, жгут костры, оставляют банки. Но сейчас, когда тропа вывела его на старую просеку, он увидел свет. Окно охотничьего домика светилось. Дмитрий встал. Домик этот не топили лет пять, ровно с той осени, когда не стало отца. Раньше он за ним присматривал, а теперь крыльцо просело с

Когда Кабан свернул к гаражам, фургон поехал следом без суеты, с нужной дистанцией, словно обычная машина, которой просто туда же. Дальше все произошло быстро, почти буднично. В одной из темных секций дорогу перекрывал ржавый строительный контейнер, поставленный там еще днем, как будто случайно. Кабан притормозил, выругался и начал сдавать назад. В этот момент фургон мягко закрыл ему выезд. Он успел только дернуться за дверцу и потянуться вниз, туда, где, вероятно, лежало что-то тяжелое и привычное. Но дверь уже распахнулась, и в салон вместе с холодным воздухом вошла чужая, точная, безэмоциональная сила. Они не били его яростно и долго, как это сделали бы местные. Все было коротко, резко, без лишнего шума. Один выдернул его наружу, второй срезал попытку сопротивления, третий мгновенно обездвижил так, что у Кабана изо рта вышел не крик даже, а сиплый звериный выдох. Грязный снег под ногами почернел от воды, колени его ударились о землю, и только тогда он по-настоящему понял, что происх

Поднос выскользнул у нее из рук не потому, что она была неловкой, а просто ей поставили подножку так спокойно и буднично, будто речь шла не о человеке, а о пустой бутылке, которую можно пнуть в сторону ради смеха. Тарелки с жареной картошкой, миска с солеными огурцами, два граненых стакана и блюдце с серой котлетой ударились о грязный кафель с таким звоном, что в полутемном зале на секунду стало тихо. Потом кто-то из дальнобойщиков нервно кашлянул, у стойки зашипела кофемашина, а от стола у окна снова раздался смех. Густой, пьяный, самоуверенный. Лида застыла посреди прохода, будто ее ударили не ногой, а током. На бордовом рукаве форменной рубашки расползалось темное пятно от подливы. Черный фартук был забрызган пивом, а на запястье уже проступали красные следы от пальцев. Тот, что сидел ближе к проходу, коротко стриженный, с тяжелой челюстью и серым пуховиком нараспашку, лениво откинулся на спинку стула и, не переставая улыбаться, спросил, чего это она стоит как памятник, если посуду