Интересные истории

К вечеру Яковлев понимает, что у него остаются часы. По расчетам анестезиолога, самое позднее, через 72 часа дозировка станет смертельной. И тогда же он принимает второе тяжелое решение: он не может ждать дольше. Он должен сегодня же поговорить с Розенблатом. Не намеками. Прямо. Иначе у Брянцева не будет даже шанса дожить до того дня, когда возьмут Анну. Но Розенблат — старый человек, любивший настоящую Аню. Услышав правду, он может не выдержать, может выдать себя одним лишним взглядом, одной интонацией в коридоре, и тогда спугнёт всё. Капитан долго сидит в коморке, курит, гасит окурок, закуривает снова. Потом встаёт, надевает шинель и идёт в шестую палату. В палате полумрак. Брянцев лежит без сознания, лицо восковое, дыхание едва заметное. На столике у койки — пустой шприц на лотке. Яковлев садится у койки, кладёт руку рядом с рукой подполковника — не на руку, рядом. И тихо, не для подполковника, а для самого себя произносит: — Держитесь, товарищ подполковник. Еще двое суток. Только д

Октябрь 1944 года. В освобождённый белорусский госпиталь возвращается старшая медсестра Анна Скоблик, которую здесь знают много лет. Но тяжелораненый офицер контрразведки замечает странность: её руки совершенно не дрожат даже рядом с тяжело ранеными, как было раньше. Капитан Яковлев начинает негласную проверку и вскоре обнаруживает тревожные нестыковки в её биографии. Следы приводят к поддельной личности, немецкой разведке и раненому подполковнику, которого кто-то медленно уничтожает морфием. За четырнадцать дней капитану предстоит выяснить, кто на самом деле скрывается под именем Анны Скоблик... Ее узнают сразу. Санитарка тетя Глаша обнимает ее в коридоре и плачет, не выпуская плечо. Завхоз Кондратьев машет рукой из дальнего конца. Главный врач, не отрываясь от бумаг, кивает. Аня, наконец-то! Анна Васильевна Скоблик, старшая медсестра ЭВК-госпиталя. Работала здесь еще до прихода немцев. После трех лет оккупации вернулась. Октябрь 44-го. Освобожденная Белоруссия. Небольшой городок в ст

В декабре 1978 года подполковник КГБ Вячеслав Ермолин получил Орден Красной Звезды. Торжественная церемония, парадная форма, рукопожатие генерала. Никто из присутствовавших не знал, что за восемь месяцев до этого опытный разведчик передал ЦРУ секретные микропленки с данными об агентурной сети в Скандинавии. Как вышло, что сигналы о возможном предательстве затерялись в сейфах руководства, а наградной лист прошел все инстанции без единого возражения? И главное — почему человек, у которого не было ни идейных мотивов, ни финансовых проблем, добровольно шагнул в двойную жизнь? Выписка из наградного листа. Гриф — для служебного пользования. Управление кадров, 18 ноября 1978 года. Подполковник Ермолин Вячеслав Андреевич представлен к награждению Орденом Красной Звезды за успешное выполнение специальных заданий командования и проявленные при этом высокие профессиональные качества. Формулировка согласована. Подпись начальника отдела, подпись заместителя начальника управления, виза куратора. Мат

Я пытался. Я написал рапорт, что полет опасен. Рапорт вернули с резолюцией: «Не в вашей компетенции». Дробышев помолчал. — Лаптев, вы мне скажите как человек, вы сделали копию той пленки? — инженер ответил не сразу. Особист смотрел на него, и в его взгляде не было угрозы. В нем было что-то другое. Лаптев не сразу понял, что это страх. — Сделал, — тихо произнес он. Дробышев кивнул. — Храните. Никому не показывайте. Если с вами что-то случится, я ее не найду. Понятно? — Понятно. — И еще, — сказал Дробышев. — Позавчера мне позвонили домой, ночью. В трубке шумело море, и женский голос сказал: «Эдик, мы тебя ждем». Меня Эдиком называла только мать. Мать утонула в Каспии в 1959 году. Я тогда был курсантом. Он раздавил сигарету в пепельнице с такой силой, что она сломалась пополам. — Идите, Лаптев. Полет через три дня. В ту же ночь случилось то, о чем потом на базе говорили шепотом еще много лет. Ангар номер 6 стоял на самом краю территории у бетонного волнолома. Огромное железное здание с во

В сентябре 1980 года секретный советский экраноплан «Сапсан-4» исчез во время ночного полёта над Каспием. Через несколько часов он вернулся на базу, но все пять членов экипажа бесследно исчезли, оставив после себя лишь пустые кресла с застёгнутыми ремнями. Записи самописцев рассказали о двадцати странных огнях, невозможном береге и голосе, который никто не мог объяснить. Следствие обнаружило, что подобные исчезновения происходили в этом районе Каспия десятилетиями. Спустя годы выяснилось, что пропавшие могли попасть в загадочный подводный город, где время течёт совсем иначе. В 1994 году один из исчезнувших неожиданно вышел из Каспийского моря таким же молодым, каким был до исчезновения, но его рассказ породил ещё больше вопросов... 14 сентября 1980 года в 4 часа 12 минут ночи дежурный диспетчер испытательной базы в Каспийске услышал над морем рев двигателей. Звук шел с востока, со стороны открытой воды, низко, над самыми волнами. Диспетчер знал этот звук. Так гудела только одна машина

Обычная деревянная жердочка от птичьей клетки, случайно покатившаяся по дощатому перрону вокзала, внезапно становится ниточкой к раскрытию опасной шпионской сети. Какую страшную тайну хранит в себе эта незначительная вещь и успеет ли контрразведка предотвратить катастрофу до того, как уходящий московский поезд увезет улику навсегда? Жердочка выпала из клетки и покатилась по дощатому перрону. Она была длинной в ладонь, из темного дерева, с костяными пробками на концах, и катилась медленно, с сухим стуком на каждом стыке досок, прямо к краю платформы, за которым лежали рельсы. Чуть дальше, укутанный паром, вздрагивал московский состав. Чиж, вырвавшийся из распахнувшейся дверцы, сел на чей-то фанерный чемодан, склонил голову на бок и замер, будто тоже следил за деревяшкой. Старший лейтенант Сазонов бросился к краю платформы. Проводник в черной шинели протянул руку в ту же сторону и опоздал. Женщина в сером платке прижала ко рту ладонь с обожженной кожей на тыльной стороне. А в двадцати ша

Он послал Захарова узнать, кто такая эта девушка и правда ли у вдовы Кулеш есть дочь. Ответ пришел через день, принесенный самим Захаровым, который к тому часу не спал вторые сутки подряд: дочь звали Ниной, ей было 20 лет. Она пряталась в подполе всю оккупацию, потому что немцы забирали таких девушек на работы в Германию эшелонами, и до сих пор боялась выходить днем. Ярцев с ноября носил соль и сахар в обмен на молоко и на разговоры по-немецки, потому что Нина в детстве училась в немецкой школе, а других собеседников у нее не было почти два года. Условный стук придумала сама вдова после того, как однажды к ним заявился патруль соседней части и едва не застал девушку врасплох в подполе. Просковья Кулеш, вызванная в клуб, подтвердила каждое слово. Ярцев ни разу не взял с нее денег и ни разу не притронулся к дочери даже взглядом. Он приходил, говорил с Ниной по-немецки 10-15 минут и уходил с молоком, оставляя соль. В тот день над Ольховкой впервые за две недели прошел настоящий дождь, кор

Осень 1943 года. В штрафной роте появляется загадочный сверток с хлебом, который никто не смеет тронуть двое суток — правило, противоречащее суровым законам лагерного выживания. Капитан контрразведки Белов начинает негласную охоту за человеком с лагерным прошлым, который ведет себя так, будто ему нечего бояться. Но чем ближе разгадка, тем яснее становится: перед ними не просто бывший зек, а безупречно подготовленный агент врага, ожидающий сигнала к решающему удару. Хлеб на нарах лежал вторые сутки. Он был завернут в белую тряпицу, какой ни у кого в роте не водилось, и лежал в изголовье, на самом виду, рядом с жестяной кружкой и куском сапожной кожи. В землянке жили 23 человека. Все 23 видели этот сверток каждое утро и каждый вечер, и ни одна рука не потянулась к нему. В штрафной роте хлеб делили по весу, до грамма, и за лишнюю горбушку здесь могли ударить ножом. Нары охраняли так, как охраняют границу. Даже сон на этих нарах был сторожевым, потому что чужая рука, протянувшаяся ночью к

Он звонил в архив дважды, справляясь о ходе поиска, старался не проявлять излишней настойчивости, чтобы не создать у архивистов впечатление, будто следствие давит на них ради заранее нужного результата. Наконец пришел ответ. Архивисты подняли трофейные документы Борисовского гестапо, частично сохранившиеся в оригинале, частично восстановленные по показаниям свидетелей на послевоенных процессах конца сороковых годов, частично реконструированные по немецким копиям, вывезенным союзниками и переданным впоследствии советской стороне. В одном из машинописных списков личного состава вспомогательного персонала местной комендатуры значился некий Астахов А. Дальмечер, переводчик, приданный особой команде при лагере на территории бывшего кожевенного завода с сентября 1941 по июнь 1943 года, откомандирован в другую часть в связи с реорганизацией лагерной системы. К документу прилагалась плохого качества фотокопия групповой фотографии сотрудников комендатуры, сделанной, судя по надписи по-немецки

Вечер встречи выпускников 1978 года в тихом белорусском Борисове неожиданно оборачивается для ветерана тяжелым ударом. Среди праздничного шума бывший инженер узнает голос человека, чьё имя не смел произносить целых 37 лет — голос лагерного переводчика времен оккупации. Как доказать вину уважаемого, окруженного всеобщим почтением ветерана труда, который сменил имя и прожил чужую жизнь? Начинается молчаливая, изнуряющая война памяти против забвения, где единственными уликами станут полусекундная пауза перед смертным приговором и еле заметная царапина на старом портсигаре. Андрей Фомич Кравцов узнал этот голос раньше, чем успел понять почему. Актовый зал школы номер пять, Борисов, 14 июня 1978 года, вечер встречи выпускников. За столом у окна кто-то произносил тост, растягивая гласные на немецкий манер. И у Кравцова свело живот так, как сводит его только от настоящего страха, не от волнения, не от неожиданности, а именно от страха, который тело помнит тридцать шесть лет и не забывает нико